Твой голос дрожал так сильно

Ларин правда идёт на поправку, говоря грубо, словно бы возрождается из пепла ярким и живым огоньком, без бледности своей болезненной, без царапин и ссадин. Без непрекращающихся галлюцинаций; он даже перестаёт метаться во сне, стискивать зубы на собственных запястьях, подавляя глухой крик, и только пугается ещё совсем резких и неожиданных действий со стороны окружающих. Пластиковая аптечка пронзительно щёлкает замком под пальцами и скрывается с глаз долой в тёмном ящике позади всевозможных тюбиков повседневного быта. Пропитавшиеся склизкой мазью бинты ошмётками опускаются в мусорное ведро, пока чужие пальцы ловко возят смоченной прохладным йодом кусочком ваты где-то у позвоночника; Дима едва заметно вздрагивает и морщится. — Готово. Хованский стирает влажной салфеткой оставшийся на пальцах липкий йод. На языке увёртливые фразы под детскую похвалу, вытерпел мол, молодчина, вперемешку с банальным переживанием — к чёрту это всё, к чёрту, Юра успел застать отпечатки кошмаров в более страшном виде, к лучшему это было или же наоборот, чтобы потом заставить Ларина взяться за ум буквально и за медикаменты напрямую — нехуй терпеть и выжидать, пока «всё само, там лишь царапинки» затянется. Дима всё ещё дурак, который сглаживает всё, пытаясь превратить ситуацию в обыденную и совсем-совсем не страшную, словно заботливый родитель ребёнку внушает, что никакого чудовища ни под кроватью, ни в шкафу не существует, честное слово. Но Юра-то видит, Юра не слепой, и тактильные ощущения ещё в полной мере присутствуют — всё тело под ладонью рельефно далеко не из-за мышц, и дёргается от воспаления зарождающегося. Первоначально руки не покидает лёгкий металлический запах; Ларин неловко дёргается и выдыхает со свистом, когда чужие руки сжимают слишком грубо или банально пережимает одежда. На губах тоже мешанина из вкусов — жгучих, кислых и неприятных, — оседают плёнкой, что не смыть ничем, ни содрать с обветренных губ. Хованский морщится каждый раз и отфыркивается, проводя языком, но продолжает из раза в раз целовать Ларина, прижимая к холодной простыне. Романтика и страсть для искушённых ценителей — широко мазать языком по заживающим ссадинам, на деле же — невнятный мат и попытки отстраниться, потому что нихуя это не приятно и не возбуждающе для Димы, в частности. — Чувак, ну нахуя? — шипит Ларин, упираясь ладонями в чужую грудь и заставляя отодвинуться, нависая тёмным силуэтом — ночник за Юриной спиной слепит своим тусклым светом, что деталей не разобрать; а прятать лицо в ладонях или изгибе чужого плеча уже в привычку входит — свет спать мешает конкретно, но прежние страхи блёклыми глазками из теней наблюдают, — днём ты мучаешь меня всевозможными перекисями и йодами, а ночью всё равно всё слизываешь. Какой смысл? Мне больно. Хованский только вздыхает, неопределённо пожимает плечами и мягко целует в ответ, не обращая внимания на вскипающую мутную злость на неизвестность и собственное бессилие. Следующим утром Дима ловко перерезает старые бинты и, щурясь довольно, кивает легко: — Поможешь? Сукин сын. Ещё Ларин днём пропадает. Насовсем — был в сети попробуй вспомни когда и абонент находится вне зоны действия вашего любопытства; хотя на деле сам же этим любопытством уже съеден давно. Хованский обзванивает друзей и ловко оправдывается, лукавя и глупо подшучивая, делясь выдуманной историей своего отсутствия, и уже пару дней спустя, убивает третью по счёту банку светлого, ожидая, когда Никита нормально отснимет отчего-то не получающийся адекватным момент для очередного скетча. Смотреть на время и непрочитанные сообщения уже как дурная привычка — Юра же уверен на все сто двадцать процентов, что Дима не вляпался никуда заново, что просто хиккует в очередном антикафе или заброшенном парке, но убеждения самого себя не волноваться звучат настолько хлипко и неважно, что не получается банально. — Там дорогу перекрыли, — таксист скашивает взгляд на вздрогнувшего от неожиданности Юру, — авария какая-то масштабная, поэтому в объезд придётся. На цене не скажется. В свете грязных фонарей улицы переливают золотистым и едва узнаются; светофор услужливо мигает и машина тормозит неожиданно резко, останавливаясь в паре метров от знакомой кофейни, прямиком напротив тускло освещённого магазинчика. От скуки и желания отвлечься, Юра разглядывает причудливые подвески на окнах и плотные тёмные шторы по краям, когда тяжёлая дверь, подрагивая, выпускает в ночную свежесть грустно улыбающегося Диму. Хованский снова вздрагивает, нервно копошась в кармане и вручая таксисту крупную купюру, скомкано благодарит и просит остановить прямо тут, без ненужных объяснений. Не лето, к ночи на город промозглость опускается невесомым тюлем, и гулять в тонкой куртке поверх одной только футболки глупо, но думать об этом поздновато — машина трогается за спиной, скрипя зимней резиной по оттаявшему асфальту. Юра оглядывается, путаясь руками в карманах куртки, и теряет на мгновение Ларина, который вырастает словно бы из тени домов сбоку, совсем рядом, пугая отчего-то удивлённым и даже напуганным взглядом. — Разрешите проводить этого мужчину до кровати? — моментально находится Хованский. — Не сегодня, — Ларин зябко плечами пожимает и щурится от играющих на радужке глаза бликах разноцветных, скачущих по тонким оледенелым проводам над проезжей частью, — я устал. Хованскому вроде бы и не остаётся ничего, кроме как согласно кивнуть и увязаться следом, не переча и не язвя, хоть и в шутку — Дима не настроен на позитивный лад, не ответит сейчас той же задорной нотой, и даже огрызаться в прежней манере не станет; апатично передёрнет плечами и хмыкнет что-то неразборчиво себе под нос, а позже, без предупреждений о внезапном вторжении, стиснет в угловатых объятиях. Это не слежка, нет-нет, совсем на неё не похоже, Юре просто любопытно донельзя, что Ларину нужно в богом забытом магазинчике с пыльным антиквариатом. Спросить — не то, неинтересно, без авантюр своеобразных и жизнь не та, скучна и горька на вкус, а тут такое подворачивается, ведь прежнего-то мало. У Димы шаг широкий, да и привычка дурная — ходить быстро, чтоб не поспевал никто, и отстать совсем несложно, теряя из виду на полупустой улице, особенно, являясь абсолютно не профессиональным сталкером-самоучкой на своём первом задании. На обучении даже. Хованский скользит совсем не зимними кедами по раскатанной сбитой в осколки луже и смачно матерится, про себя, правда, чтоб лишнего внимания не привлекать, а после шарит взглядом по прохожим, упираясь в тёмные спины и не узнавая ни в одном нужного Ларина. Нужный Ларин подпирает за углом пыльную стену, с печальным лицом ожидая что-то хоть частично напоминающее объяснения. Хотя Юра-то, по сути, объясняться и не должен — свобода действий, все дела, любопытство ещё никем не запрещено. Кажется. — Ты помнишь поговорку про одну крайне любопытную женщину? — флегматично интересуется Дима, — паршиво видеть её отголоски в тебе. — Иди ты, — фыркает Хованский, растерянный совсем. — Иду, вообще-то, — Ларин лениво улыбается, на самом деле продолжая свой путь и больше не интересуясь ни о чём. Юре неловко — чужой шаг более размеренный, медленный, чтоб успевал за ним, а говорить что-то глупо ровно настолько же, насколько и молчать — путанная нелепость и пустота в голове. — Куда мы? — наконец спрашивает Хованский. — В антикварный магазинчик. Ты же знаешь. Юра знает место. Причину — совсем нет. А Дима, видимо, издевается или же воспринимает как должное — один хер разберёшь, но останавливаться на полпути неразумно, а выпытывать против воли — грубо. Только вот Хованский не припомнит такого, чтоб вежливостью отличаться. — Нашёл старинную книжечку по борьбе с кошмарами и за отсутствием денег ходишь туда, как в библиотеку? — Лучше. — Ну-ка, — Юра думает невольно, что многословность сегодня далеко не ларинский конёк, что скажи ему сейчас чего против его утверждений — пошлёт по-простому и умолкнет насовсем. — Я, кажется, своего соулмейта нашёл. Хованского дрожь пробирает непонятная, мерзкая, прямиком вдоль позвоночника, и желание отшутиться перекрывается язвительными выражениями. Молчать всё равно кажется самым разумным выходом — все же прекрасно знают, какой у Ларина юмор. Юра даже по сторонам озираться перестаёт в ожидании логического продолжения, любимого Димой того самого панчлайна, но что-то не катит, совсем всё наперекосяк идёт. — В смысле? — В прямом, — Ларин позволяет улыбнуться себе мягко, — ещё скажи, что не видишь в этом каких-либо плюсов. — Не вижу, — кивает Юра. — Плохо, — всё так же флегматично жмёт плечами Дима, — у меня появилась возможность видеть свою родственную душу вживую, шанс сблизиться, узнать причину, по которой она чувствовала себя настолько разбито и попытаться предотвратить это в будущем. Юра, это, считай, огромная удача встретить её вот так вот просто, совершенно случайно. — И узнать, что она — твоя родственная душа? — И узнать, что она — моя родственная душа, — Ларин останавливается резко, разворачиваясь к Хованскому и пальцами ухватываясь за его предплечья от возбуждения, — Юра, Юр, мои кошмары в прошлом. Мои кошмары больше не будут сводить меня с ума, они не смогут докучать и тебе. Понимаешь ли ты насколько я счастлив? — щёки трогает морозный румянец, и вот такой вот Дима, с горящими глазами, прямо перед ним, кажется невероятно живым, материальным и абсолютно реальным; от этого дыхание сбивается и мысль об исчезновении Димы из собственной жизни кажется настолько подавляющей, что мутить начинает. Хованский молчит, недовольно скашивая взгляд, и накрывает чужую руку своей, когда Ларин вдруг улыбается ещё шире, едва запрокидывая голову, — ревность здесь ни к чёрту, я прекрасно осознаю сейчас твоё положение, но я стал бы последним ублюдком, если бы ушёл от человека, который помог мне, к едва знакомому человеку просто потому что наше психическое состояние зависит друг от друга. Я уверен, что в будущем нам с ней достаточно будет лишь время от времени перекидываться парой слов, знаешь так, интересоваться состоянием и раз в месяц вместе травиться фастфудом. А пока я хочу узнать её, я хочу помочь ей, потому что от её состояния зависит моя жизнь. — Понимаю, — Юра теряется ещё сильнее, вглядываясь в лицо напротив за отсутствием нужных слов, и смахивает хрупкие снежинки с чужого воротника. — Идём, я задумывался о том, чтобы познакомить вас. Ларин чуть склоняет голову и тянется за мимолётным поцелуем, улавливая едва заметную улыбку на губах Хованского.