Твой голос дрожал так сильно

— Не думал, что ты согласишься помочь, — Ларин плечом толкает входную дверь, первым проходя в забытую и промёрзшую квартиру. Голова с утра тяжёлая, словно бы свинцовая, под ладонями задранная рубашка на чужой спине и мерное дыхание в тёмную макушку. Дима сонно смотрит куда-то в сторону, ищет бегло часы и уверяет себя, что ещё рано для подъёма. А вот для прекращения начатого и совсем ненужного — самое то. Рядом с Хованским тепло, уютно, просто ахуенно, и можно без конца подбирать синонимы и резные эпитеты, чтобы убедить себя пролежать в объятиях лишние пять минут, не думая о собственных уже давно устоявшихся решениях. У Димы лёгкие жгутом перетягивает, стоит подумать о Юре, и стойкое желание вернуться в прошлый вечер горечью на языке тает. Переживать бы вчерашний день раз разом, превратить его в День Сурка и целоваться бесконечно на Юриной кухне, не думая-не думая-не думая. Не переживая за ебучего Хованского, к которому тянет беспрепятственно, так сильно, так безвозвратно, что выть хочется от безысходности — глупый, глупый Дима, позволил себе влюбиться. Ларин ведёт рукой по предплечью, останавливаясь на мятом воротнике и чуть одёргивая его, задевает виток рыжеватых волос и, кажется, заворожён моментом, теснится ближе и обещает себе оборвать всё, когда Хованский проснётся. Кошмары, доставшиеся ему от неприятностей его нерадивой родственной души — чисто его проблема, его безумие и его отрава, не допускающая к себе кого-то третьего для позитивных намерений. А вот жертву новую поломать — всегда пожалуйста, милости просим. Дима знает, что надеяться на счастливое исключение, которого, в принципе, по законам и быть-то не должно, так наивно, и глупо, и небезопасно для самого Юры, что лучше… Лучше разбить все надежды тут же, ясно давая понять, что ничего большего и быть не может. Даже в мыслях. Но мечтать, кажется, никто не запрещал. Ларин ругает себя, ожидая, пока проснётся Хованский: выпутывается из объятий и плетётся на кухню, непроизвольно задумываясь, что та ему стала родной; и сидит, смакуя во рту вчерашний остывший чай. У самого края — сваленные кучи из обрывков черновиков и парочка ручек, одна из которых не пишет точно, у Димы самого так было; а в голове словно бы язвит насмешливая мысль написать развёрнутое письмо, последовав примеру ранимых барышень века, так скажем, девятнадцатого, расписать всё в красках, почему да как, а потом сбежать без зазрения несуществующей совести. Только Юра вряд ли оценит познание повадок сентиментальных дев. — Ну, знаешь, Дим, это чистое проявление сострадания и расчёт времени — вдвоём быстрее справимся, — пожимает плечами Хованский, проскальзывая в чужую квартиру и осматриваясь абсолютно на автомате. У входа в комнату до сих пор стопкой на полу пылятся книги, так и не вернувшиеся на своё законное место в книжном шкафу ещё с того дня, как Юра напросился своей ниоткуда взявшейся заботой, — хоть уборки я терпеть не могу. Ларин не может не согласиться — квартира по размеру маленькая, но заставлена так, что в одиночку и трёх суток не хватит, чтобы пыль с каждой струны гитары, с каждого черепа и ненужной фигурки протереть, а потому от предложения Юры не отказался, пустив его в скудные холостяцкие комнаты, насквозь пропитавшиеся одиноким холодом. Хованский улыбчивый, повседневно-домашний и совсем спокойный, ведёт себя, словно бы именно он хозяин квартиры; захлопывает распахнутые окна, одёргивает шторы и включает абсолютно везде свет, ссылаясь на жуткую темноту, стелющуюся по полу вторым ковром и мелькающую в углах юркими пауками. Ещё Хованский не вспоминает о вчерашнем вечере — ни словами, ни действиями не напоминает, льёт бальзам тем самым на сколотую и встревоженную душонку Димы, и не подозревает даже, что у того внутри творится. А Ларин и рад — лелеет надежду, что во всём виноваты несдержанные эмоции и прочая сентиментальная хуйня, которой свойственно приписывать определение «романтика». — Здесь как будто бы месяц никого не было, — Хованский пальцами возит по полке первой попавшейся, после кривясь от прилипшей к пальцам пыли, на пятках разворачиваясь к подошедшему Диме. — Неделю, если не меньше, — поправляет его Ларин, оценивая ущерб отсутствия генеральных уборок в его жизни, — хотя к тряпке я месяц как раз и не прикасался, понимаешь, там не то что убираться… — Понимаю, — ободряюще хлопает по плечу Юра и скрывается в ванной, уже минуту спустя чем-то гремя там, шурша и перекручивая водопроводные краны. Ларин шарит в шкафу, меняет рубашку на выцветшую растянутую футболку и кидает точно такую же в Хованского — такую не жалко, а эту свою с логотипом любимого сайта не порти. На камень-ножницы-бумага решается под чей плейлист убираться продуктивнее; тем же способом распределяются обязанности и, кажется, никто не обделён. Один-один. Совсем немного требуется, чтобы утихомирить скребущую внутри тревогу, совсем немного, чтобы тонущую в музыке квартиру окутало тёплым, пропитанным домашней атмосферой одеялом. Грязная вода урчит в глубинах водопровода, унося на пару с пылью одинокий холод. Дима отряхает руки, почти беззвучно подпевает, откровенно фальшивя и путая слова, а после устало валится на кровать, продолжая следить за орудующим пылевой тряпкой Юрой. — Слушай, а тебе соседи потом за музыку не предъявят? — скороговоркой выдаёт Хованский, пытаясь успеть в промежуток между треками. Ларин улыбается и лениво тянется к ноутбуку — убавить громкость. — Звукопоглощающие пирамидки, — напоминает он, комкая под собой подушку. — Точно, — Юра вдруг останавливается, упирается взглядом во что-то на полке, скрытое книгами, — твоя сестра? — аккуратно, двумя пальцами он подхватывает фотокарточку и оборачивается к оживившемуся Диме, — симпатичная. — Даже не думай, — язвит Ларин и пересиливает себя, оставляя подушку. — Да я серьёзно бля, чего ты, — Хованский, кажется, искренне обижается на насмешливые слова. На обратной стороне тёмно-зелёным почерком выведены изящные слова, не остающиеся без внимания, — ты зовёшь её в гости в Питер или как буржуй катаешься односторонне в Архангельск? — А что, познакомиться хочешь? — Не откажусь, — Хованский выгибает бровь, смотря точно в глаза напротив. Улыбается так хитро, пошло даже, а у Ларина внизу живота сводит и кровь в лицо бьёт. — Обойдёшься, — увиливает от ответа он, протягивая руку, — отдай. — Не, — улыбаться так нагло умеет только Хованский — Дима уверен в этом на все сто процентов, даже пытаясь отобрать фотокарточку в ленивой борьбе. Он пропускает смешок и еле сдерживает себя, чтобы не войти в азарт, пока не стискивает Юру в каком-то подобии объятия так, что тот зажат неудобно — не пошевелиться. До зажатой двумя пальцами фотографии, поднятой над головой, всё равно не дотянуться. — Не испытывай моего терпения, — рычит Ларин куда-то в плечо. — А иначе? — Защекочу. Хованский отфыркивается, хоть ладони отчётливо ощущают напрягшиеся мышцы. — Компромисс, — Дима вскидывает брови насмешливо, сопит от неудобной позы, но рук не расцепляет, — фотокарточку на поцелуй. Ларина словно бы током прошибает от этих слов, он отшатывается, пятится, как от огня, и смотрит внезапно зашугано и неуверенно. Щурится на непонимающий взгляд в ответ и, вроде бы, хочет что-то сказать. — Неравные условия сделки? — пытается вернуть всё в шутку Хованский, хоть и понимая, что напрасно, — что случилось? — Ничего, — словно бы отрезает Ларин, распрямляет плечи и вроде бы кажется таким спокойным, осознающим свои действия, а во взгляде неуверенность плещется чёрными волнами, пенится и разбивается о зеркальную гладь радужки, — я хотел сказать тебе, хотел попросить забыть то, что произошло между нами вчера. — Успел накрутить себя по этому поводу и превратить это в очередную трагедию, а потом закрыть глаза? У тебя совсем не новаторский подход к проблемам, ты в курсе? — Хованский хмурится, откладывает фотографию на полку и делает шаг навстречу. Дима синхронно отшатывается, упираясь взглядом в пол. — Глупости, — отмахивается Ларин, — не хочу заходить дальше. Слишком много вчера произошло, чтобы ясно соображать к вечеру, — говорить что-то не имеет смысла — Дима и сам знает, что никаких оправданий адекватных не найдёт для себя. Ларин и врать-то нормально не умеет, сбивается на словах, которые, кажется, полдня в голове вынашивал, а на импровизацию банальную то ли духа не хватает, то ли мозгов. А Юре вдруг уйти хочется, громко хлопнув дверью, словно в одной из дешёвых драм, чтобы не слушать неумелое враньё «на отъебись». — Просто признайся, что убеждённый гетеросексуал в тебе капает на мозги, что сосаться с мужиком не комильфо, — язвит Хованский, — или это именно ко мне такое отношение? Что за хуйня, Ларин? Или, постой, — Юра хмурится ещё сильнее, а потом вдруг сникает как-то, неловко жмёт плечами и пытается поймать чужой взгляд, — ты запарился из-за своих кошмаров? Ты серьёзно, блять? — Прикинь, я не такой эгоист, каким могу казаться, — у Димы снова то нечитаемое выражение лица — мешанина эмоций, каждая оттеняет друг друга, взаимно уничтожает другую, оставляя чистый лист без зазоринки, чёрточки, — прикинь, я серьёзно запарился из-за своих кошмаров и того, как они могут повлиять на тебя. Спасибо, что понял, — Ларин злится, подходит совсем вплотную к тушующемуся Юре с таким видом, словно размажет свой кулак по чужому лицу. Юре кажется, что дело это напрасное — от одного только взгляда пробирает жгучей виной. Их руки успевают соприкоснуться, когда Дима резким движением отбирают путающуюся в пальцах пылевую тряпку; и откуда-то желание нервным импульсом прокатывается перехватить запястья друг друга, — спасибо за помощь. Я закончу сам. И отшатывается, опуская разочарованный взгляд. Хованский почти матерится, когда всё-таки цепляет пальцами чужое запястье. — Ну-ка стоять и бояться, — Ларин вздрагивает, и Хованский улавливает мелькнувший сгорающей кометой страх в глазах, когда перехватывает удобнее, толкает к стене и держит за предплечья, больно стискивая пальцы под рукавами широкой футболки, — ты хотя бы представляешь, какой ты идиот, Ларин? — Дима глаза закатывает и смотрит с такой отречённостью, что все слова сыплются пыльными осколками, даже не успевая слететь с губ. — Я просто пытаюсь заботиться о тебе, — фыркает он, опираясь на стену и чуть запрокидывая голову. По бледной шее тянется синеватая дорожка следов от ночного удушья. — Тебя удивит, если я скажу, что делаю то же самое? — Хованский закрывает глаза, вздыхает глубоко, полной грудью, словно бы после глубокого погружения (в чёртовы ларинские заскоки) и считает про себя до трёх. На раз чёрные волны бьют о трескающийся скелет. На два ледяная, солёная на вкус вода, шипя, тушит порывистый пожар из ядерной смеси эмоций. На три Хованский уходит с головой под толщу воды — сам ввязался, запутался, утонул. Юра и плавать-то толком не умеет, — мне похуй на твои кошмары, Дима, похуй, что они каким-то магическим путём пагубно отразятся на мне, и я даже не хочу думать о том, что какой-то умник сверху, или снизу, кто там, блять, выдумывает все эти судьбы и ебаные предначертанности, хочет свести тебя хуй пойми с кем, — Ларин, кажется, сам сейчас зашипит — мало на нём синяков, Юра добавит, порывисто цепляясь пальцами. И замолкает на мгновение, на хитрый прищур отвечает уверенным взглядом и позволяет наклониться ближе, опершись руками о стену, — я привязался, Ларин. Влюбился, если угодно, можешь тешить себя этими словами, но я не хочу делать вид, будто бы нет этой симпатии, не хочу упускать свой шанс, когда у меня появляется такая возможность быть рядом с тобой. — Ты нужен мне живым, придурок, — морщится Ларин, стискивая руки за чужой спиной, и жмётся так крепко, тесно и жарко, словно бы боится, что это последнее его объятие. — На сентиментальности пробило? — Я серьёзно. У Хованского такая серьёзность только улыбку выбивает и ощущение стойкое, что проблемы все ушли безвозвратно, незаметно совсем — даже дверного хлопка не услышать. Ему бы в руки досок и ржавых гвоздей банку заколотить эту самую дверь внахлёст, оставив покрываться многолетней пылью. Ларину бы оптимизма поднабраться и уверенности — дверь скрипит и клинит, пока проблемы дворовым котом сидят на пороге комнаты.