Мой юный незнакомец

"До свиданья, друг мой, до свиданья. Милый мой, ты у меня в груди. Предназначенное расставанье Обещает встречу впереди. До свиданья, друг мой, без руки, без слова..." — Есенин

I

      Все твердили, что в Париже нет человека опасней пианиста Бэка Рене. На людях, как и на сцене, он вел себя несколько высокомерно и холодно, что ощущалось в его слабых рукопожатиях и стеклянных глазах. Но, несмотря на это бездушное достоинство, описывающее его как человека надменного и строптивого, чьи живые глаза, горящие насмешкой, мерцали холодом и равнодушием, я не мог обуздать себя и ту волнующую истому, которая день ото дня становилась всё сильнее.       Я осознавал это и сейчас: стоя у самого краешка сцены шумного бара и глядя, как он появляется среди галдящей, флиртующей и распивающей вино толпы. Безупречный костюм, белые перчатки, прямая спина. Небрежно на плечи наброшен плащ. Волосы зачесаны назад, оставляя открытым ровную линию лба. Сигарета в руке вспыхнула насмешливым огоньком. И, конечно же, дама, беззастенчиво виснущая на его локте как украшение: узкие плечи оттенял горностаевый мех, яркие губы что-то шептали пианисту, а светлые волосы были убраны в красивую прическу.       Наши взгляды столкнулись лишь единожды на краткий миг, но я успел разглядеть необыкновенно глубокий оттенок глаз – цвет потемневшего благородного золота. Его взгляд был холодный с вкраплением равнодушия. Такими глазами смотрят обычно на тех, чьих лиц не пытаются запомнить, скорее – стереть из своей памяти, но было в нём что-то неуловимо глубокое, что заставило мой спокойный нрав резко взыграть и в мыслях предаться необузданному пороку.       Когда красиво одетая толпа воззвала ко мне аплодисментами, я натолкнулся на его нахальные карие глаза и, покачнувшись, спустился со сцены, прячась немой тенью в яркости дам и шумных месье.       Я не хотел, чтобы он нашёл меня, но…       — Постойте!       … внутренне я желал этого.       Тонкие пальцы крепко схватили меня за локоть со спины, а наша небольшая разница в росте заставила меня принять обжигающее дыхание в самое ухо – глухое и воспламеняющее, будоражащее самые откровенные мысли, хотя ему пришлось незаметно подняться на носках вычищенных ботинок – невинный жест парижского хищника. Бэк тихо усмехнулся:       — Неужели вы подумали, что можете скрыться от меня?       — Говорят, в Париже от вас ещё никто не скрывался, — ровным голосом постарался выдавить я.       — Мне всё равно, что говорят обо мне в Париже. — В этот момент я ощутил плотное соприкосновение наших спин. Рене расслабленно прижался ко мне, окинув взглядом шумное помещение: перешептывающихся между собой дам и месье. И я почувствовал его острые сквозь ткань пальто лопатки, упирающиеся в мою спину. — Уверен, даже сейчас обо мне пускают слухи. Но сейчас меня мало интересуют сплетни, меня больше прельщает ваше общество.       Я ощущал большую неловкость и волнение и, пока пальцы не проскользнули в карманы брюк и не натолкнулись на крестик, не мог унять бешено стучащее сердце от мысли, что этот человек, о котором я грезил два долгих года в Вене и два месяца здесь, в Париже, наконец-то заговорит со мной, дотронется до меня…       — Я давно наблюдаю за вами. Знаете, у вас удивительный голос, — слегка повернув голову, он сдержанно произнес, сделав глубокую затяжку: — Не для этого затхлого места.       — Для меня честь слышать такие слова от вас.       Бэк медленно развернулся. Его ладонь скользнула вверх по спине, и прохладные пальцы забрались в мои всклокоченные волосы на затылке, а после коснулись шеи за ухом, остановившись там. Это движение… кожа от него покрылась мурашками, и я понял, что если не уйду прямо сейчас, то обреку себя на верную гибель или сломаю так крепко стиснутый пальцами в кармане брюк крестик на тонком шнурке.       — Забудьте это слово… честь.       Его пальцы медленно отстранились от моей шеи. Он усмехнулся, вероятно, ощутив моё волнение и выдавший его учащенный пульс. Но я так грезил о том, чтобы его пальцы… его идеальные пальцы задержались на моей разгоряченной коже немного дольше. Но не успел я выпустить воздух из груди, как Рене резко подался всем телом вперед, грудью прижимаясь ко мне со спины, забывая про все приличия, а его тонкие губы на миг плотно прижались к моему уху:       — До встречи, étranger.       Тогда, не зная моего имени, незнакомцем он назвал меня впервые…       Я обернулся: опасливый рыжий огонек вспыхнул на сигарете – Рене закурил, окруженный блестящей толпой дам, а его краткий взгляд с приторной полуухмылкой, пробравшийся сквозь ткань моих одежд, вызвал в теле мелкую дрожь. Я понимал: нужно уходить, может, даже бежать от него прочь, но всё же к нему тянуло то безрассудное вожделение, которое преследовало меня слишком долго. Погибельное, неправильное и слишком острое, чтобы устоять.       Когда в это утро я возвращался в дом мадам Бонне - миловидной и слегка располневшей женщины, у которой снимал скромную комнату, на улице было тихо, лишь изредка по соседним кварталам проезжали экипажи и ранние почтовые дилижансы под стук колес и лошадиных копыт, остальные же господа крепко спали за плотно задернутыми шторами. Я возвращался с мыслями о том, что мне давно не приходили письма из дома после моего последнего послания. В то утро мне хотелось написать почти трогательное письмо горячо любимой матери в Вену с незамысловатым содержанием о возможном возвращении домой, о котором она так грезила и буквально умоляла вернуться, считая, что в моем возрасте двадцати трёх лет не добиться успеха в Париже. Но кисть руки предательски дрогнула в словах: «Домой я не вернусь. Вышли немного денег. Подпись: твой горячо любимый и покорный сын Чондэ Венсан».       Мать с трудом отпускала меня из Вены, когда я с какой-то непростительной легкостью и неуважением выпорхнул из этого города.       Я знал, что вернуться обратно было бы предательством по отношению к своим зародившимся чувствам не то к городу, не то к… Но оставаясь в Париже, я не понимал, что обрекаю себя на что-то щемяще нежное и одновременно безрассудно горькое.       — Месье Венсан, — тяжелая рука неожиданно опустилась на моё плечо у самого дома, и чужие длинные пальцы, крепко сжавшие ткань пальто, оказались мне знакомыми – только один человек мог так порывисто и крепко хвататься за меня даже в пустоте улиц. Его широкая ладонь скользнула вниз и сжала мой локоть с мягкой улыбкой. — Я только что закрыл бар. Не хотите немного прогуляться?       Этим человеком оказался мой первый знакомый в Париже – Нёль Гейне: высокий, отчаянный юноша с басистым голосом, который любезно предложил мне помощь и помог устроиться в бар.       … Я вспоминаю, как увидел его впервые – высокого, плечистого, с отливом тёмно-рыжих волос, ловко протискивающегося между столиками тесного бара с наполненными до краев хересом кружками. В первую же минуту поразил меня, и более всего даже не своей приветливостью, а той живой, юношеской энергией, которая ощущалась в каждом его движении, а так же нашим сходством: мы оба сбежали из дома в этот пряный, горьковатый на вкус Париж, где теперь он чистит бокалы и разливает неприхотливым господам вино, а я – трачу свой талант за гроши в кабаке и пишу песни.       — Вы были с ним когда-то знакомы? – Я взглянул на задумчивое лицо Нёля, вопрос которого прозвучал на его родном немецком языке. — Ну, с месье Рене. Просто мне показалось, что в тот вечер вы смотрели на него как-то по-особенному.       — Два года назад он выступал на фортепианном концерте в Вене. Туда я ходил вместе с матерью.       …Тот фортепианный концерт вызвал во мне неутолимую жажду, а его виртуозная игра лишала меня чувств, когда он находил мгновения, чтобы окинуть взглядом зал. Я был готов поклясться, что он искал и находил среди присутствующих кого-то одного. И я отчаянно желал, чтобы этим кем-то оказался именно я. Я чувствовал острый укол в сердце, а с каждой нотой внимал музыке до тех пор, пока мелодия не начала внушать трепет – я бледнел и содрогался от этих звуков, что мать изредка сжимала моё плечо и осведомлялась о моем самочувствии. Да если бы тогда она знала, что творится в моём сердце… Если бы тогда об этом знал я сам, то, возможно, смог бы противостоять этим чувствам намного раньше.       Я оперся на парапет моста и краем глаза взглянул на очерченный профиль друга. Я привык к тому, что он всё время улыбается и плохо понимает по-французски, поэтому сегодня было непривычно видеть как от усталости и недосыпа в утреннем тумане, что клубился над Сеной, его лицо казалось неумолимо серым и грустным, но он всё равно находил в себе силы улыбаться мне.       — О, этот Бэк Рене! — губы Нёля с каким-то странным чувством очеркнули это имя, и я в который раз заметил, с каким сдержанным отвращением оно было произнесено. — Когда он покинул бар, вы метнулись за ним.       — Всё никак не предоставлялось возможности поблагодарить его за тот концерт.       — Вы догнали его? — вкрадчивым голосом и пристальным взглядом спросил Нёль, не торопясь доставая из кармана пальто сигарету.       … Я брёл в сгущающейся темноте, поднимался по твердым ступеням квартала, а ноги сами несли меня через широкую площадь, спящие улицы и пустые переулки. Вечерние огни играли на каменных стенах прозорливыми тенями — Париж накинул на себя вуаль, заметав все следы Рене в прохладе туманного вечера. Я не знал, где искать его. И почти сдавшись, почувствовал странное желание – посетить то место, рядом с которым я мог думать, думать часами, смотря на эти ветхие стены… Я прибавил шагу и вскоре дошёл до церкви со старым круглым витражом. На улице не было ни души, только свет тусклого фонаря выдавал чье-то присутствие за блеклой стеной, откидывая тень на широкую каменную дорожку у часовни.       Я сделал волнительный шаг вперед, рассекая туман. Темнота медленно расступилась, и я увидел коварный отблеск миндальных глаз и сладкую полуулыбку на тонких устах, белеющий воротник рубашки и неизменно зажатую в опущенных пальцах сигарету.       — Вы слишком долго шли, я чуть не замёрз, — этот голос обжег меня изнутри. — Проходи, мой юный незнакомец. Я давно поджидаю тебя тут.       — Как вы узнали, что я?..       — Вы сами сказали: в Париже от меня ещё никто не скрывался. Ваше сердце само привело вас ко мне. Сердце, необузданное желание, а может… музыка? — шёпот был еле слышный, дыхание слегка обожгло мой подбородок в темноте улиц. — Oui, la musique…       Рене методичным щелчком стряхнул пепел к нашим ботинкам. Приподнявшись на цыпочки, он вдруг подался ещё ближе, и я ощутил исходившее от него странное желание, передавшееся и мне. Нет, он не был пьян, но его глаза лихорадочно блестели. И этот тёмный взгляд сковывал мою душу, сковывал моё тело и не давал спокойно дышать.       — Вы не можете отрицать факта, что между нами существует связь. Два года назад, в Вене… Я ощущал ваше желание: жгучее, томное, необузданное. Я чувствовал, с какой страстью вы внимали моей музыке. И поверьте, я ощущаю то же самое, когда слышу ваш голос…       — Месье Рене, у меня…       — … больше нет сил терпеть.       Пальцы его руки обхватили ворот моей рубашки, и, глядя в мои помутневшие глаза, он сделал последний шаг навстречу, отчаянно прижавшись ко мне так близко, что сквозь темноту я видел его лицо – красиво очерченные брови, благородные черты и тонкие губы. Дыхание было ровным и теплым, и, ощущая его на своей коже, я не мог двинуться с места.       — Oh, mon mystérieux étranger, — он пропел это в самые губы, и я еле сдержался, чтобы…       … не поцеловать его.       — Вы когда-нибудь чувствовали раньше что-то подобное? — шептал он.       — Нет, месье.       … только с вами, месье.       Всё, с чем я тщетно пытался бороться все два года, те чувства, что терзали меня каждую ночь — всё было стерто в один миг, когда я не смог сдержаться. Моя ладонь нежно и властно легла на его пояс, а пальцы другой руки поднялись чуть выше, к видневшейся из-под воротника шее – желание коснуться его бледной кожи становилось нестерпимым. Под кончиками моих пальцев тут же застучала кровь… Я не осознавал, что делаю в этот момент.       Страх.       Безумие.       Вожделение.       — Oh, mon mystérieux étranger…       Его маленькая прохладная ладонь легла на мои прикрытые веки, и теплое дыхание в самые губы вновь обожгло мою кожу — Рене шептал что-то ещё, шептал подобно самой опасной и горячей мелодии, какую он был способен сыграть. Но разве мог я слышать эти слова, когда вместо его голоса слышал только звук собственного подрагивающего в смятении сердца?..       — Слышите, вы будете петь только для меня, — последнее, что кинул Рене, перед тем как развернуться и пойти прочь с видом человека, прекрасно знающего цель и цену каждого своего поступка. И только кончик его тёмного плаща напоследок взметнул перед тем, как скрыться в тени глубокого вечера.       — Месье Венсан, так вы догнали его? — вновь осведомился Нёль, коснувшись моего плеча. Я слегка дрогнул.       — Нет. Я его не догнал, — с наигранным разочарованием быстро ответил я и поднял ворот пальто, показывая, что продолжать разговор в этом тоне и русле я не намерен, ведь больше всего я боялся выдать эту непростительную слабость к мужчине хоть кому-то… — Какой он на самом деле — этот пианист Бэк Рене?       — Самый коварный и свободолюбивый человек в Париже, которому тесно в собственном городе. Его стоит бояться, потому что его помыслы полны разврата, а сердце – музыки, — серьезно ответил Нёль. — Будьте осторожны, Чондэ. Рано или поздно он заведёт вас в свою ловушку…       … если не завёл уже.

II

      Он знал, почему так волнует женщин. Отчасти это было связано с его холодной и благородной внешностью и расточительными манерами, сквозь которую дамы испытывали его недоступность. И чем холоднее он казался, тем слаще становился для окружающих его дам. Вокруг меня тоже были всевозможные девушки, куда менее красивые, чем оцеплявшие его. Ещё в Вене мне приписывали легкомысленные романы, и мать всегда опасалась за моё фривольное поведение, оправданное вступлением в пору юношества. Даже сейчас в Париже некоторые девушки дарили мне свои поцелуи и другое благосклонное внимание, и на тот момент я полностью довольствовался этим, как и собственным очарованием способным пленить любую особу. Но в какой-то момент это перестало доставлять такого удовольствия после того вечера — я никак не мог лишить себя привычки думать о нём.       Всеми силами я пытался запретить себе это, каждый раз просыпаясь по утрам в своей комнате с мыслями об этом человеке, чей образ не давал мне покоя – заставлял сердце биться чаще, а губы пересыхать от неутолимой ничем жажды. И только не одинокие утра в этом теплом доме не давали мне окончательно сойти с ума.       Дочь мадам Бонне на вид была совершенно юной: совсем ребёнок — не больше шестнадцати, который чудесно играл на фортепиано и нежной и трепетной любовью любил…       … меня.       От моего отца — пленительного итальянца, так любивших женщин, мне досталась маленькая способность читать девичьи взгляды и предугадывать женские желания. Во взгляде Софи, обращенном ко мне, всегда виднелась явственная хмурая ревность. «Если месье Венсан так замечательно поёт, значит, должно быть, вокруг него очень много женщин», — так смеялась мадам Бонне в самом начале моего приезда в Париж, когда я, стоя на пороге её дома с обаятельной улыбкой, учтиво снял шляпу и представился местным придворным певцом.       Софи на самом деле была красива, не смотря на обветренные руки торговки и худые крылья плеч. Каждое утро воскресенья она приносила в мою комнату цветы, а вместе с тем какое-то трепетное тепло и невесомую безмятежность, когда ступала босыми ногами в легкой поступи, боясь нарушить мой сон. Но её красоту я всегда называл скромной, когда сам тяготел к…       — Вас что-то тревожит?       Я заметил тоненький шнурок с крестиком на её смуглой шее, который она с волнением потирала тонкими пальцами и терпеливо дожидалась ответа.       — Ваши губы тихо шептали молитву, а вот глаза…       … видели нечто запретное.       — Дорогая Софи, значит, вы следили за моими губами вместо того, чтобы помолиться Богу? — весело осведомился я и улыбнулся, заметив, как девушка прячет смущенный взгляд и тихо оправдывается.       Первое время, пока я окончательно не отступился, каждое воскресенье мы посещали церковь – молились и рассматривали разноцветные отблески на полу и своих ладонях от витражных стекол, высеченные фрески. Обратной дорогой она всегда рассказывала мне о Боге, а я ей — о прекрасной Венеции с изящными гондолами, что мои рассказы вызывали у нее не то живую заинтересованность, не то звонкий смех. Она хитро щурилась, сжимая подол платья и постоянно бурно восклицала: «Что-то вы не похожи на итальянца. Dupeur, dupeur!»       — Нет, мой ангел. На самом деле не стоит так тревожиться обо мне, — успокоил я девушку и случайно коснулся ладонью её тоненького запястья. — Я думал о доме. Мне давно не приходили письма от матери, а на мои она перестала отвечать.       — Вы скучаете по дому?       — Не было ни дня, когда я бы не тосковал.       — Тогда будьте уверены, что Господь не оставит её без присмотра. Он сбережет её для вас, месье, ведь Господь любит таких людей как вы.       Едва она улыбнулась и отвернула взгляд, прося меня рассказать на этот раз о карнавалах в Венеции, я ощутил горящие щеки – от стыда, что обманываю девочку, считающей меня правильным и непорочным, нелепой ложью, под которой кроются неправильные, безумные и распутные чувства. Мне хотелось сказать, что Господь отрекся от меня ещё в тот вечер, но…       На секунду я остановился и, обернувшись через плечо, оглядел силуэт церкви, опутанный густым утренним туманом.       …сегодня в этих стенах у меня было видение.       Поджидавший меня здесь Рене обжигает поцелуями мою шею. Вот он хватает меня за ворот рубашки, вот его губы что-то жадно шепчут в мои – подрагивающие и желающие поддаться вперед вместе с душой, которая рядом с ним отчаянно рвется на искушение.       — Я чувствую ваше желание, étranger.       И он медленно опускается на колени, расстегивая пуговицу за пуговицей.       И я сдаюсь, перестав бороться и пытаться замолить порочные чувства к мужчине. Я сдаюсь, позволив разуму отступить, когда в тот момент для меня существовали лишь те прикосновения и поцелуи, становящиеся всё откровеннее и жгучее. Когда губы обхватили мою плоть, и жар, распространившийся от низа живота по всему телу, был сильнее всякой религии. Я с трудом сдерживал стон, осторожно касаясь рукой волос своего искусителя и чуть сильнее надавливая на его затылок. Откинув голову, ощутил холод кирпичной стены, забывая в миг, где я нахожусь, и что Господь смотрит на откровенных нас. Но для меня не оставалось ничего, кроме этого сводящего с ума, нарастающего желания. Рене не поднимался с колен, и в том видении я низко пал вслед за ним…       Тогда я даже не задумывался, что этому видению суждено было сбыться.

III

      — Говорил мне отец — не влюбляйся в актрис, но я благодарен этой женщине лишь за одно.       В тот вечер Бэк Рене был совершенно другой, не такой, каким его привыкли видеть на сцене и различных приёмах. Он - бледный, растрепанный, в свободной рубашке с ослабленными манжетами и немного пьяный, но как-то не утерявший тот пронзительный холод и надменность в глазах привлек моё необузданное внимание. Его тонкие бледные пальцы сжимали незажжённую сигарету, а собеседник напротив – смуглый и неприлично красивый юноша в синем жакете, окидывал всех присутствующих страстным взглядом. Он оправил выбившуюся на лоб прядь волос из прически и украдкой улыбнулся краем пухлых губ супруге Бэка, которая как никакая другая женщина украшала сегодняшний вечер своей изящной хрупкостью, закованной в яркое изумрудное платье.       — Это Нин Браун, — отчеканил Нёль, начищая бокалы перед новой порцией вина. — О нём мало, что известно: как никто другой больше всех любит красивых женщин, плести интриги и общество Бэка Рене. Словом мерзкий тип. Bastard. * (с нем.- внебрачный ребёнок)       По скрипу тряпки в бокале я чувствовал легкое раздражение, исходившее от Нёля, который выглядел так же, как и в остальные дни: много улыбался, шутил и посвящал меня в те парижские сплетни, которые каждый день проходят через него.       — Люди любят исповедоваться… бармену, — в первую нашу встречу смеялся он.       — Месье Рене, jouer pour nous!       Я неожиданно вздрогнул, когда резко взвила толпа и, разодетые дамы, прикрывающие свои голые плечи мехами, уже были готовы стянуть мужчину вниз за чистые манжеты, но никто не позволил себе такой дерзости в отношении пианиста.       Будь его манжеты расправлены чуть откровенней, будь напитки чуть крепче, мужчина непременно бы согласился на эту дерзкую просьбу исполнить импровизацию на поблекнувшем пианино. Я был уверен: он не прогнется под эту мольбу. Но я глубоко ошибся, когда этот человек, чьё поведение нельзя было предугадать никакими способами, свободной поступью взошел на сцену и откинул крышку инструмента, с какой-то легкостью найдя меня кратким взглядом в толпе.       Он хотел этого — чтобы его музыка вновь захватила меня в свой плен…       — Месье Рене, позвольте представить — это Чондэ Венсан, — я чуть было не оступился, когда хозяин заведения, полный француз Жак, подтолкнул меня в спину к сидящим мужчинам. — Этот мальчик — наш новый голос!       — Мой голос, — как-то резко и холодно поправил его Рене и тут же занял непринужденную, расслабленную позу за столом: зажег сигарету, закинул ногу на ногу и откинул руку на спинку пустого соседнего стула, вероятно предназначавшегося для меня.       Бэк медленно взглянул на меня леденящим взглядом, от которого внутри замерло сердце, а его рука, с зажатой в пальцах тлеющей сигаретой, указала на стул.       — Присаживайтесь, мой друг.       — Знайте меру, месье Рене. Не все таланты могут быть вашими, — попытался возразить Жак, касаясь блестящей от пота лысины платком. Два месяца он не решался представить меня Бэку, но понимая, что меня не скрыть, Жак решился на этот шаг, за который сейчас стоял в полном беспокойстве перед ним: его красное лицо почти горело, а взмахи руками выдавали полное негодование. — Сколько можно отбирать у меня талантливых молодых людей и…!       — Месье Венсан сам сказал, что будет петь только для меня, — его голос прозвучал резко, но спокойно и убедительно. Мне захотелось возразить, но его ладонь, легшая на мою ногу под столом, скользнула вниз и остановилась на колене, а пальцы, властно сжавшие его, полностью лишили меня чувств. — Правда, мой друг, вы ведь так и сказали?       … Но я такого не говорил.       — Да, всё верно.       — Он станет учителем пения для моего маленького сына. Так пожелала моя супруга, а неужели вы будете перечить желаниям той, на которую бросаете страстные взгляды? — с высокомерием отозвался Бэк, и на эти слова Жак ничего не мог возразить, лишь задыхался, подавленный и ущемленный.       — Рене, неужели ты теперь покровительствуешь канарейке? — засмеялся Нин. Он измерил меня высокомерным и насмешливым взглядом, вновь прибегнув к привычному жесту: он откинул прядь со лба и улыбнулся, попытавшись скрыть за этой маской какое-то странное чувство, похожее не то на раздраженную зависть, не то на скрытую ревность.       — Я не покровительствую никому кроме Вас, мой друг. Вы сами об этом знаете.       Моё дыхание сбилось, когда его узкая маленькая ладонь вновь скользнула вверх. Я был готов возненавидеть этого человека поставь он меня в неловкую ситуацию, заставь он своими движениями выдать моё волнение и покраснеть, но Рене, чувствуя это, остановился, не спеша убирая от меня руку, лишь на миг отчаянно подтянулся к моему уху, пока отвлекшийся Нин о чем-то бурно спорил с хозяином заведения.       — Я хочу уберечь вас от этого дурного общества, в особенности от Жака. Я буду ждать вас у церкви.       … И он действительно ждал.       — Старый извращенец, — прошипел Бэк, когда мы после небольшой прогулки вернулись к церкви и опустились на одну из тесных лавочек, что наши плечи оказались плотно прижаты друг к другу, и я смог ощутить странное тепло от этого холодного человека. Бэк сразу зажёг сигарету. — Таких юных и талантливых как ты от него нужно спасать. Сегодня ты работаешь, а завтра, отказавшись доставлять ему благосклонное внимание, он выкидывает тебя.       — Скольких вы пытались спасти от него? — тихо спросил я, вглядываясь в задумчивый профиль Бэка. Он совершенно не спешил с ответом: сделал глубокую затяжку, медленно выдыхая густой дым, и разглядывал кончики пальцев с ухоженными ногтями, будто в запасе этого человека было неприлично много времени, будто на то у него была целая вечность.       — Был один юноша… которого я не смог спасти, — наконец шепнул он. — Поэтому я хочу уберечь вас именно таким образом. Me comprenez-vous?       — Но я слишком молод.       — Это мне и нужно, — тихо ответил он. — Будет достаточно того, если вы составите компанию моему сыну. Он совершенно не тянется к матери, я часто занят в театре, а слуги... Ему нужен друг, понимаете?       ... а мне нужны вы.       —Oui, monsieur, — кивнул я. — Месье Рене, а что вы... чувствуете, когда слышите мой голос?       Боже, Чондэ, помолчите! Помолчите хоть минуту и не задавайте этих глупых вопросов, ведь речь идет совсем не об этом, далеко не о вас… Но было поздно — Бэк обернулся ко мне. Опустив руку с тлеющей сигаретой, пианист поддался вперёд, тихо шепча:       — Как ваши руки забираются под мою рубашку и касаются тела, а ваши пальцы ласкают мои соски, скользят вниз и обхватывают мою жаркую, ждущую вашего внимания плоть. Как ваши губы покрывают пылкими поцелуями мою шею, ключицы, грудь, и я задыхаюсь, — он шептал это, шептал, а я не мог скрыться от пылающего взгляда тёмных глаз, которые усиливали внезапное чувство лихорадочности. — Отбросьте все предрассудки, мой друг. Мы оба знаем, что это — неизбежно.       … И я поддался навстречу, прижимая к себе тонкое мужское тело за пояс, вкушая долгожданный вкус его губ, пропитанных сигаретным дымом. Это было похоже на безумие, опьяняюще-сладкое и желанное. Едва мы, оказавшись в этот вечер в тишине, позволили себе крепкие поцелуи. Бэк обвивал руками мою шею, вжимаясь в меня всей грудью.       И пусть, пусть Господь видит нас – двух страстно жаждущих друг друга мужчин, чья связь нерушима, пока живёт музыка…       …пока он — играет.       …пока я — пою.       — Ждите скорого приглашения, мой étranger, — шепнул Рене, скользя кончиками пальцев по моим губам, будто забирая остатки поцелуя, чтобы я забыл. Забыл и вновь как можно сильнее желал этого. — Теперь вы будете петь только для меня.       И приглашение действительно было прислано… *       — Вам нравится? — он оторвался от писания партитур, замечая мой внимательный взгляд, прикованный к висящей в гостиной пустой птичьей клетке, медленно раскачивающейся на тонкой цепи. Протянув руку, я коснулся пальцами железных прутьев, подтолкнув мягко клетку и не сразу заметив Рене, который перешагнув скамью у клавесина, в один миг оказался рядом со мной, зажигая сигарету с усмешкой на пустой птичий дом: — Я никогда не мог понять этих экзотических вкусов моей супруги, но почему-то захотелось показать её вам.       — Кого, супругу?       — Клетку, мой друг, клетку.       — Почему же она пуста?       — Ну, если хотите, — его дыхание опалило мою шею, — я могу посадить в неё вас, — совершенно серьезно ответил он, что поначалу я дрогнул изнутри. Но вскоре его смех заставил меня распрямить нахмуренные брови и улыбнуться в ответ. — Вы ещё так наивны и молоды, мой милый друг.       — Вам это нравится?       — Безусловно, мой друг. — Он коснулся моей спины и кивнул в сторону богатого клавесина. — Всё это время я был занят, готовясь к предстоящей опере. Хотите послушать отрывок из неё?       Это прозвучало не как вопрос, скорее как утверждение, и он, переступая скамью у инструмента, знал, что я не смею ему отказать…       Не мог отказать ему и в это утро, когда я, вдохновленный и счастливый, сбегал по лестнице в просторный холл хозяйского дома в помятых штанах, частично застегнутой рубашке, босой и с всколоченными волосами, отчаянно сжимая в пальцах такое долгожданное письмо с приглашением в его дом.       Мадам Бонне была усердно занята шитьём, но всё же встретила меня дружелюбной улыбкой, не отрываясь от своего занятия:       — О, любовь…       … да, любовь, за которую вы сейчас улыбаетесь; любовь, за которую вы бы тут же осудили меня.       — Этот месяц, месье Венсан, вы были так хмуры и задумчивы, а сейчас ваш взгляд сияет. Этого трудно не заметить пожилой даме. Oh, l'amour, l'amour.       — Maman,— возразила Софи, смущенная моим неопрятным видом, поэтому, возражая матери, она неуверенно поглядывала на меня исподлобья смущенным взглядом, чинно сложив руки на худых коленях.— Любовные письма хранят втайне от окружающих, а не размахивают ими перед посторонними, правда, месье?       — Oui, mon ange, — засмеялся я, размахивая письмом перед своим улыбающимся лицом, чтобы не вызвать подозрений. — Какая же любовь у меня может быть кроме вас, мадмуазель?       … только любовь к мужчине.       Этот месяц, проведенный в муках и томительном ожидании, в тяжелых мыслях и бессонных ночах с воспоминанием о том вечере. Этот месяц… без него. Ногами я измерял каждый метр комнаты, небрежный, садился за стол, хватал перо и несколько раз прорывался написать Рене о… своих чувствах? Нет! Ещё до этого нас с ним связывало что-то большее, чем простое влечение, что началось в Вене и обрело продолжение здесь, в Париже…       И этому не было объяснения.       Тонкие пальцы нажимали на клавиши, низкий звук перекрывал другой, сливаясь в мелодичный аккорд, что растаял в тишине и заставил меня замереть, вслушиваясь во что-то горькое и неуловимо трогательное.       — Не стойте там, étranger. Подойдите и сядьте рядом со мной…       С самого начала я был связан с его музыкой, с ним. Я вспоминаю, как после концерта в Вене Бэк Рене просто пропал – тихо, ускользающе незаметно. Помню, как тогда несколько раз прорывался написать ему письмо, отправить кусок дешевой бумаги человеку, тронувшего своей музыкой моё сердце с незамысловатым содержанием и подписью своего имени, лишь бы он знал, как меня зовут, знал, что я существую… … где-то возле него.       Но не ожидал, что он заметит меня, будет помнить меня… … что будет целовать меня.       Тогда я остановился на первых словах. Мне было страшно отправлять конверт, не хотелось исходить мукой изо дня в день в томительном ожидании ответа на письмо, вероятно, написанного мелким и узким почерком истинного педанта с холодным вежливым отказом опиши я откровенно те чувства во время концерта на бумаге. А я всегда писал отчаянно, быстро, много. Но сердце будто требовало этой томительной боли, но в тот момент я ещё мог сдерживать себя, а сейчас…       Сейчас, внимая его музыке, я опустился рядом и чувствовал волнующую истому, которая постепенно перерастала в боль вместе с тяжелыми аккордами. Моё тело содрогалось, дрожало и корчилось от желания. Я задыхался. О, эта мелодия! Внезапно моя рука легла на колено, пальцы судорожно сжали его, пытаясь побороть бурное желание, а мой взгляд… Я смотрел только на него: эти прикрытые бледные веки, расслабленная нить нежных губ и гордо приподнятый маленький подбородок. Кажется, за всё время его игры я несколько раз лишался чувств: умирал и возрождался вновь.       Тонкая нить напряжения, громкие аккорды ухали и били в моё сердце. И… нет сил терпеть. Излишне нежно и резко я словил пальцами его маленький подбородок, норовя прижаться к теплым губам, но Бэк вздернул его выше с неприступным взглядом миндалевых глаз, оттенок которых ему так к лицу, пока не доиграл мелодию.       Тяжелые аккорды ушли в заманчивые переливы, когда его руки оторвались от потертого клавесина и коснулись моих, сжимая пальцы.       — Вам дурно, мой друг?       — Месье Рене… — шепнув, я неуверенно поддался вперед, накрывая его руки своей ладонью и заглядывая в его потемневшие глаза.       Наши губы… как же я мечтал в это мгновение, чтобы наконец они слились в пылком поцелуе и наконец утолили мою жажду хоть на краткий миг. Пальцы нервно сжали его запястья, когда я скользнул под расстёгнутые манжеты его рубашки. Я знал, что не имею права касаться Бэка в его же доме, где каждый неверный жест, касание, даже взгляд мог выдать нас. Но Рене уже поддался навстречу этому безумию, на которое сам наталкивал меня, и неожиданно отстранился, когда ….       — Oh, mon cher mari!* (с франц. - О, мой дорогой муж!)       … в гостиной показалась его супруга с маленьким ребёнком на руках. В ней я узнал ту даму, бесцеремонно виснувшую на его плече месяц назад. Она была ослепительно красива и похожа на диковинную птицу с роскошными алыми губами и жемчужным оттенком кожи. Казалось, этой женщине не хватало вставить в пышную прическу пару разноцветных перьев, и она вполне могла бы украсить пустующую клетку, но кто знал, что Рене всегда скромным скворцам предпочитал желтых канареек.       — Ты не предупреждал, что у нас будет в гостях этот талантливый юноша. Bonjour, jeune homme, bonjour!* (с фр.- Здравствуйте, молодой человек, здравствуйте!)       Его супруга была на редкость легка и воздушна: в манерах, в жестах, в походке. И, признаться, я никогда не видел такой женщины — любящей флиртовать глазами с другими мужчинами, при этом не позволять себе ничего осудительного в поведении, и с таким же упоением любить своего мужа.       Пока он тепло встречал свою супругу и маленького сына поцелуем, доводил её до софы и садился за клавесин, я рассматривал клетку для птиц, ловя себя на одной страшной мысли, которую во второй раз побоялся озвучить даже про самого себя.       — Сколько она висит без птицы?       — Чуть больше двух лет, — произнесла мадам Рене своим неповторимым сопрано, когда передала маленького мальчика на руки служанки и подошла ко мне, расправив легким движением веер. — Мой муж обещал, что найдёт для неё самую лучшую птицу.       Я обернулся через плечо и увидел, как холодная улыбка тронула губы стоявшего позади нас Рене, чей взгляд в эту секунду охватил меня погибельным жаром и не отпускал до самого конца моей жизни. Он сказал:       — И я уже нашёл её.