Bonus: la lettre
4 апреля 2018 г., 20:47
Bonus: la lettre: на кончиках пальцев
«…О, блаженна память о минутах, О часах у милых ног твоих, Когда я, в глубоком умиленье, Обновленный, пил живой бальзам, Сердцем сердца чувствовал биенье И глазами отвечал глазам!» *
«Mon maestro, как много прошло времени с того момента, когда я писал Вам в последний раз, и в глубине души своей сомневаюсь, что смогу еще когда-нибудь сделать это. Несколько лет я откладывал это на потом, я разбередил себя тревожными размышлениями. Что-то подсказывало мне, что я должен сохранить это в тайне, и это будет еще более глубоким и сокровенным доказательством моей любви к Вам. Но сейчас чувствую, что должен написать такие слова. Если бы Вы знали, как болезненно иногда мне хочется поговорить с Вами, как болезненно приходится сдерживать желание с Вами увидеться. Часто мои мысли тоскливо несутся к Вам в бессильном порыве, в бессильном желании просто быть рядом. Потому Вы можете не читать это слишком ласковое и тревожное послание. Я зачитаю Вам его при встрече. Я мог приехать к Вам раньше, но так и не сделал этого, сославшись на схватившую меня бoлeзнь, а в последнее время она тревожит меня чаще, потому, мой друг, я больше не могу откладывать свой визит ввиду своего состояния. И потому сегодня утром, по всей видимости, я все же отправлюсь в путь. Ныне ничто уже не мешает мне вернуться в Париж. Признаться, я часто вспоминаю, какое счастье было для меня встретиться с Вами, каким счастьем для меня были Вы и та музыка, которая украдкой звучала в нашей маленькой и холодной комнате. Бесценные минуты самозабвения, полные нежности, приносящие восторг и успокоение души. Да-да, понимаю, Вы все знаете и, вероятнее всего, не захотите слушать эти моменты, но, прошу, хотя бы сейчас, когда я эти долгие девять лет не писал Вам писем, не лишайте меня возможности вновь сказать об этом. Пожалейте. У меня не осталось ничего кроме воспоминаний. И только они медленно и верно возвращают меня к жизни. Mon maestro, Ваши руки… прохладные белые и нежные, как цветы, таили в себе странное очарование. И я был очарован. Ими. Вами. И Ваш образ преследовал меня, имя Ваше не сходило с моих губ. Я повторял его снова и снова десятки раз. Как сладко оно звучало! И как юн я был! Меня предупреждали остерегаться. Вы и сами говорили, что в Вас больше от дьявола, чем от пианиста. Но понимал ли я, какая судьба мне была уготована рядом с Вами? И по красоте, и по характеру Вы были воплощением чарующей музыки. Вы были для меня всем. А Ваш голос… Он заменял мне сотни какофоний. Признаться, он не самый мелодичный, но я помню, как Вы изредка прочитывали строки из книг немецкой поэзии. Помню те минуты, когда, немного охладившись в процессе сочинительства, я понимал, что мое эмоциональное письмо к Вам вышло не слишком убедительным, я садился за стол и писал новое. То было не любовное письмо. То была жажда, которую не могло утолить даже самое изысканное вино. И как я был юн! Если бы сейчас ко мне возвратился тот летучий свежий отрывок юношеского времени, когда молодая душа искала вдохновения и любви, полной наперерыв оказываемых знаков нежной привязанности, я бы не думая отказался. Моя юность, моя молодость ушла вместе с Вами. И без присутствия в ней Вас она мне не нужна. …. Своё письмо я продолжаю в дороге. Вчера мне стало худо, и я не мог закончить его должным образом. Признаться, чем ближе становится Париж, тем сильнее меня охватывают тени сомнения и скорби, ведь в последний раз, когда я ехал к Вам спустя четыре года после нашей последней встречи в Париж, я попал на Ваши похороны... Рене, уже миновало тринадцать лет. Тринадцать лет, после которых мы должны были стать с Вами свободными. Четыре года мы обменивались письмами, остальные девять — я прожил без Вас. Тот день был самым страшным днем в моей жизни. Вы были так холодны, так бледны и так одиноки. Mon maestro, мое сердце мучительно сжимается каждый раз, когда я думаю о том, как вы умирали в гордом одиночестве. Почему Вы сделали это? Почему так поступили? Это навсегда останется для меня загадкой. В тот раз я кинулся к вашему бездыханному телу, я целовал ваши тонкие руки и холодные губы уже в последний раз. На утренней процессии мне хотелось бросить всё и броситься к Вам, но я был так вымотан горем, что еле держался на ногах. Я смотрел на Вас последний раз и не мог поверить, что вы вот таким образом оставили меня без смысла, оставили Париж без своего гения. Но с памятью о Вас обратились жестоко. Маэстро, все ваши вещи из дома были распроданы вашей женой. Носильщики опустошали дом, вынося вещь за вещью. Когда спустя несколько дней я пришел просить у вашей супруги что-то в память о Вас, несколько крепких мужчин выносили… (боже, боюсь вспоминать это) ваше фортепиано. Как сейчас помню их бесстрастные хмурые лица и то, как инструмент издавал жалобные звуки — то были звуки прощания, скорби и… зова помощи. Мое горе усилилось в сто крат. Сколько вечеров! О, сколько вечеров было проведено вместе за вашим инструментом. Как ваше выражение лица менялось при каждом касании клавиши, как вы, влюбляли, опутывали, запугивали и убивали своей музыкой. Как я прикасался к вашему плечу своим в тихие вечера и не мог отвести взгляда… Все моменты пронеслись у меня перед глазами. «Постойте!» — кричал я. — «Куда вы несете фортепиано маэстро!? Вы не имеете права! Я… я выкуплю его у вас, чего бы мне это не стоило и увезу с собой, в Вену». Ваша достопочтенная супруга пояснила, что оно будет выставлено в парижский музей. Этот инструмент — тяжелая ноша — ей без надобности, а люди возжелают увидеть то самое фортепиано, за которым работал Великий маэстро — Бэк Рене. К слову, спустя четыре года в том музее, куда привезли ваш неповторимый инструмент, произошел пожар: вытаскивали полотна картин, бюсты, вытаскивали ценные бумаги — всё то, что смогли унести быстро, пока ваше неподъемное фортепиано медленно сгорало, объятое огнем. Картину Вашу мадам забрала с собой в Данию спустя два года, когда вышла замуж. Mi dispiace, мой дорогой, что не сохранил его для Вас. Ведь вернувшись (я буду думать так), Вы бы обязательно сыграли для меня. Смею продолжить, мой друг, о том дне. Так, дом опустел к вечеру — с вашим уходом все будто умерло и остыло. Ваша супруга попросила, чтобы к следующему утру я освободил поместье, а пока… я мог находиться в одиночестве в вашем доме, предаваться воспоминаниям каждого мгновения, проведенного в нем рядом с Вами. В комнате я нашел Ваш пиджак. Тот самый, в котором Вы давали самые громкие и грандиозные концерты, звучавшие по всей Европе. Эта одежда еще таила в себе запах своего гения. Я лег на вашу постель, я был обессилен, и долго не мог успокоиться: слез во мне не оставалось, как и сил жить дальше, смирившись с мыслью, что в ней больше не будет того долгого и томительного ожидания нашей встречи. Я прижал к себе пиджак, уткнулся в ворот носом. Мне не спалось до самого утра. И эта ночь была самой долгой и самой одинокой в моей жизни, какую я только смог запомнить. Я часто вспоминаю слова вашей жены, которые однажды мне довелось услышать от нее. Она сказала:«Этот человек всегда будет приносить вам боль и страдания даже тогда, когда его не окажется с вами рядом», если бы тогда я знал, что это окажется правдой… … Дорога была долгой. Я вымотался и не успел закончить письмо, уснув в тесном фиакре. Так много нужно еще сказать. Осень в Париже выдалась пасмурная, затянутая, но мои руки такие же горячие как моё сердце. В сей момент я ощущаю сильную тоску, какую не ощущал никогда до этого в Вене. И это чувство навеяно не Парижем, который нисколько не изменился в своей изящной жестокости, а той близостью, которая разделяет меня с Вами в эту минуту. Завтра… уже завтра мы сможем увидеться, мой друг, а пока я продолжу… Как спокойна и размерена стала моя новая жизнь, и вместе с тем я безрассудно искал в ней повторение чего-то отдаленного, когда-то давно прошедшего. Спустя месяц после вашего ухода я перенес несколько лихорадок подряд и после последней едва смог встать на ноги. Руки долгое время дрожали, пальцы неспособны были удерживать пера. Казалось, что это не кончится никогда. Наверное, я бы скончался еще тогда, не будь рядом моей нежной супруги, которая с трепетной заботой выхаживала меня и окружала спокойствием. Она подарила мне ещё двух замечательных дочерей, в которых я нахожу успокоение и по сей день. Но будто искуситель, дьявол, Вы снова ворвались в мою жизнь спустя несколько лет после вашего трагичного ухода, когда я обрел спокойствие в семейном кругу, когда почти забыл, что значит жить с губительной тоской и скорбью в сердце. Вы не оставили меня, Рене. Вы часто снились мне, снитесь и по сей день. Чувствую, мой милый друг, что хотите что-то сказать, но Ваши бескровные губы… остаются неподвижными. Что Вас тревожит? Неужели, там, где Вы сейчас, Вам по-прежнему одиноко и холодно? Если бы Вы только могли поведать об этом… Mon maestro, если Вам вновь будет грустно, просто выйдите туда, где дует ветер, и позовите меня, только тихо. Я услышу. Я скучаю по Вашему голосу. Вы так давно не называли меня этим самым сокровенным — mon étranger, что я чуть не забыл, как оно звучит на самом деле. Не думайте, я не забыл вашего голоса, может я уже не так и молод, но помню каждое мгновение. Я долго неизменно, внимательно смотрел в глаза и прислушивался к голосам людей; так хотелось, чтобы кто-то позвал меня, выхватил из этого омута. И, наверное, единственное, что держит меня до сих пор после памяти о Вас — это моя семья, мои славные дети. К слову, Ваш сын не стал музыкантом, и уверен, что Вы сейчас рады этому. Музыка принесла Вам любовь, страсть и боль. Музыка даровала вам вдохновение и власть над всей Европой, за которую Вы так губительно расплатились своей смертью. И было бы непозволительно желать своему сыну подобного. Mon maestro, я хочу, чтобы вы знали — Вы не забыты. Недавно я посетил оперу у нас в Вене, и один артист по ее окончании исполнил прекрасную композицию по Вашим партитурам. Весь зал аплодировал. После окончания мне удалось поговорить с ним. Этот юноша был восхищен Вами, точно так же как был восхищен Вами я. Когда Ваши глаза выловили мои и между нами образовалась невидимая, но сильная связь, скрепившая наши души и по сей день. От всей души благодарю Вас, Рене, за оставленные партитуры, которые Вы, уверен, дописывали в последние дни, будучи в не здравом состоянии. Это дает мне возможность слышать, как звучит Ваша музыка. Иногда люди сквернословят о Вас, о вашей смерти. Знаю, Вам все равно на грязные сплетни. Вы, мой милый, смею заметить, даже любили их. Но если бы они знали, каково всё было на самом деле! Как мучительно и долго Вы переживали, как в тягостной боли страдало Ваше сердце, а болезнь медленно и верно забирала Вас у всего мира… Забирала Вас у меня… Боже, mon maestro, с какою радостью, с каким бы счастьем я принял бы на себя вашу болезнь, и если бы моя смерть могла возвратить Вас к здоровью, с какой готовностью я бы кинулся тогда к ней. Я бы ушел из этой жизни не думая, сгорел бы в лихорадке, но я остался здесь. Несколько лет мое существование казалось бессмысленным. Но спустя года я осознал, что остался только для того, чтобы оставить память о Вас, чтобы Вы продолжали жить здесь, со мной. И память о Вас не умрет, пока я буду жить. Маэстро, говорят, птицы до сих пор прилетают на вашу могилу. Тот, кто владеет свободой, хочет быть обречен на вечное заточение. Вы помните? С момента Вашего ухода я не посещал церковь. Вместо крестика на шею я повесил Ваше кольцо. Возможно, когда-нибудь я возблагодарю Господа, и он дарует нам еще одну встречу. Но моей религией навсегда останетесь Вы, Бэк Рене. Я люблю Вас, mon maestro, той самой нежной и щемящей любовью, какую только можно сыскать. И потому жду Ваc c нетерпением, мой бесценный друг, чтобы ещё раз услышать, как вы зовете меня. Но в этот раз уже за собой.Со скорбью по вам, Чондэ Венсан. С любовью, ваш незнакомец».
Примечания:
* Иоганн Вольфганг фон Гете
ㅤㅤㅤㅤ /Johann Wolfgang von Goethe 1776.
_______________________________________
Я не стану ничего объяснять. Просто так нужно было, чтобы вернуться к жизни.
