Мой юный незнакомец

       Рене сидел в тишине под душистым каштаном, низко наклонившись над нотным листом, и поспешно выводил на нём чернилами. Он был так задумчив, что не сразу заметил вошедшего в сад юношу, которому захотелось протянуть руку и шутливо прикрыть глаза пианисту, но он вовремя отдёрнул себя от этой забавы. В отношении себя мужчина редко позволял ему такие вольности, а в собственном доме почти никогда.        Неожиданно для него Чондэ приблизился и непринужденно опустился рядом на короткую лавочку, намереваясь заглянуть в лист, но Бэк уже поспешно перевернул его, не обратив на того никакого внимания.        — Сочиняете?        — А вы снова бездельничаете? — спросил Рене, не отрывая взгляда от нотной тетради, и замер с поднесенным к нему пером, о чем-то задумавшись, отчего несколько капель чернил стекло на разлинованный чистый лист.        Рене поднял голову, посмотрев на улыбающегося молодого человека, которому с разрешения позволил взять в руки нотные листы. Они восхитили Чондэ своей аккуратностью — все ноты, красиво выведенные по линиям, и ни одного чернильного пятна и помарок на полях. Нет, в ту минуту Чондэ не понимал и не хотел понимать ни единой ноты, не слышал звучания новой композиции, но непременно был уверен, что этим партитурам мужчина уделил особое бережное внимание.        — Я давно хотел написать что-то для вашего голоса, — вдруг сказал Рене. — Ваш голос особенный, мне трудно отчего-то написать под него идеальную музыку…        — Mon maestro, всё, что бы вы ни написали звучит идеально!        — Говорите тише, мой друг, — Рене осек юношу тихим и сдержанным тоном, призвав к тишине, и с некоторым усилием поднялся на ноги. Он стоял напротив, теребя ветку каштана и пропуская тяжелые зелёные листья через тонкие пальцы. На бледном лице, помимо весеннего солнца, играло привычное за последнее время усталое вдохновение, и весна в пестрящем Париже вокруг постоянной суеты не приносила и толику наслаждения и желанного спокойствия.        О чем-то мучительно думающий Рене зaпустил руку в свои растрёпанные волосы и неожиданно увидел на обветренных губах напротив легкую улыбку.        — Чему вы улыбаетесь? — голос был снова холоден, как самый промозглый январский день в весеннюю оттепель.        — Занятия на сегодня окончены, смею откланяться, — сказал Чондэ, не решаясь подняться на ноги, он всё так же держал начатые партитуры маэстро на своих коленях и не сводил взгляда с вытянутой спины и напряженной фигуры.        — Вы потревожили меня, чтобы донести этот факт? Можете уходить, не прощаясь.        — На самом деле…        Чондэ пришёл к нему вовсе не по этой причине. Ему было совершенно необходимо найти его, чтобы сказать, как он обожает его и вместе с тем непременно скучает. Но множество причин отделяло его от этой возможности, и даже сад с раскидистым каштаном сообщал, что здесь они не свободны, что нельзя протянуть руки и прижать к себе этого человека, что даже говорить приходилось украдкой и шепотом, добавляя это желанное mon maestro.        Они были ближе всех друг к другу, но одновременно недосягаемо далеки.        Негодование заставило Чондэ вдруг внутренне застонать: тонкое лицо находилось в непростительной близости с приоткрытыми нежными устами, которые ловили не то весенний воздух, не то были удивлены благоуханием каштана. Эти губы… Чондэ подумал, взять бы сейчас его за подбородок, припасть к этому манящему рту и целовать, целовать, целовать, а потом…        — Пожалуйста, — попросил Рене, — договорите.        — Я непременно умру, если вскоре не смогу ощутить нежное прикосновение ваших губ.        Чондэ на мгновение прикрыл глаза. В этом году весна пахла оттаявшей землей, вековым камнем и сладкими яблоками с карамелью. Он мысленно сомкнул руки вокруг этого тонкого, лёгкого тела, с трудом отпуская желание разорвать все запреты лишь ради одного прикосновения. Но Рене не допускал и малейшей слабости от юноши в свою сторону за исключением проявления собственных желаний, когда те были необходимы, но…        — Mon maestro?..        — Достаточно! Не говорите больше ни слова.        … этой весной он был слишком чувствительный и слишком бессердечный.        — Хотите поработать со мной над этой композицией? — глаза Бэка странно заблестели, когда он склонился к Чондэ, которому даже показалось, что он хотел погладить его по плечу, но в последний момент отстранился, ухватив бокал вина со скамьи.        С вами и только с вами.        — Я напишу музыку, а вы наложите на неё слова. Я заплачу вам хорошее жалование на деньги от вырученной композиции. — Рене залпом осушил бокал и решительно взглянул на осунувшегося собеседника, явно оскорбленного таким заявлением, но не подавшего виду. — Мой друг, неужели вы имели смелость подумать, будто я пишу её для вас исходя из каких-то нелепых побуждений? Нет, это мой способ расти, как музыканту, не более того.        — Мне всё равно, как вы поступите с этим, — резко выпалил Чондэ и совсем тихо добавил: — Je rêve de toi (я мечтаю о тебе).        Рене взял Чондэ за рукав и поднял того на ноги, сказав холодным тоном, что хочет немедленно уехать из Парижа как можно дальше, а после собрал нотные листы и поспешным шагом покинул тихий сад, скрываясь за витражными стеклами дверей, оставляя под благоухающим каштаном своего задумчивого юношу.        Так много раз за это время я прорывался спросить его: «Mon maestro, неужели для меня у вас не найдется немного сердца? Ведь я вас люблю. Люблю со всей страстностью и беспамятством. Неужели для меня у вас не найдется немного чувств?» Но я молчал и никогда не задавал этого вопроса, как и никогда не ждал ответных чувств. Я довольствовался тем, что был удостоен возможности быть рядом с ним.        И если в наших отношениях не было взаимности, я предпочитал быть любящим.        … Ловкие пальцы взяли какой-то немыслимый аккорд. Рене, прямой и полный достоинства, сидел за фортепиано в раннее утро и играл одну из своих опусов, который однажды прозвал полной бездарностью. На его лице не было сентиментального выражения, и глаза не были вдохновленно прикрыты. Он разыгрывался перед предстоящей работой, добавляя в свой опус немного непринуждённой импровизации.        При приезде в маленькое поместье за Парижем, куда Бэк Рене изредка выезжал, чтобы побыть в одиночестве, он попросил Чондэ не мешать ему и не попадаться на глаза. Поначалу Венсан просиживал неподалеку с книгой Гёте в руках, не сводя взгляда с вдохновленного и серьезного маэстро. Он сам готовил чай и таскал дрова для камина за отсутствием в доме прислуги, но желание потревожить Рене, когда он был так близко, когда они были совершенно одни, нарастало в груди непреодолимым желанием швырнуть ноты на пол и пасть скорее к нему в объятия. Поэтому он решил бороться с этим желанием, находясь вдалеке от пианиста.        Если я смогу вытерпеть это, я докажу вам, mon maestro, что ради вас я готов на всё.        Запряженные лошади стучали копытами в стойле конюшни, когда утро охватил усиливающийся, размывающий всё вокруг дождь. Тонкий запах хвойного леса остро ощущался в выветренном поместье в резко испортившуюся погоду. Чондэ не было рядом, а в доме было слишком тихо, что Бэк Рене, озадаченный звонкой тишиной, оторвался от фортепиано и спустился вниз. По пути он с наслаждением вдыхал влажный запах хвои полной грудью и забывал о мимолетном огорчении от прерванной игры.        Бэк сам не понимал, почему остановился и сейчас, ступая вниз, решил проверить успел ли Чондэ вернуться с прогулки до начавшегося ливня. Он никогда не отдавал себе отчёт в том, как относится к Чондэ Венсану. Прежде всего, потому что Чондэ был его запретной утехой. Волнение, пусть почти не ощущаемое, за какого-то юношу было для него чуждым, как забота о собственном состоянии — выше всего остального. Но не каждого, по воспоминаниям Бэка, точнее — ни единого из своих любовников Рене не смел приглашать в это маленькое поместье с драпированной миниатюрной мебелью и витражными стеклами.        Когда он спустился вниз, его внимание привлекли стройные мужские ноги, обтянутые тёмно-коричневыми лосинами и обутые в высокие кожаные сапоги для верховой езды. Они перегораживали Бэку путь в небольшую кухню — их владелец сидел на полу, прислонившись к стене, и бесстыдным образом спал. Густые, тёмно-коричневые влажные от дождя волосы спадали на глаза, на высоких скулах оттенялись длинные ресницы.        Бэк остановился в паре шагов от необычного явления и присел на корточки, тихо позвав юношу:        — Mon étranger…        Нет, он вовсе не хотел будить уснувшего за ожиданием в такой ранний час, но слова сами безвольно посмели слететь с губ пианиста. Он невесомо провёл рукой по его шее и опустил ладонь ниже, касаясь груди, осторожно поглаживая. Pуки юноши неожиданно oбхватили мужской пoяс, oстpый пoдбopoдoк кoснулся плеча.        И Чондэ, почувствовав присутствие рядом, улыбнулся во сне, чуть приоткрыв губы:        — Mon maestro, простите меня.        — Нет нужды беспокоиться, — заверил Бэк. — Вы давно вернулись?        — Я вернулся до того, как дождь стал сильнее.        — Вам ни в коем случае нельзя простужаться, ваш голос… Позвольте, — Бэк с легкостью закинул чужую руку на своё плечо и попытался приподнять юношу на ноги, — я помогу вам добраться до спальни. Вы совсем не спали в пути.        — Зато имею смелость заметить, вы спали довольно хорошо, — прошептал Чондэ и тихо добавил: — В моих руках.        Вчерашним днём по дороге Бэк начинал задрёмывать: веки медленно опускались, голова склонилась вниз, волосы упали на лоб, а выражение лица было спокойным и безмятежным. Ему было неудобно спать в тесном фиакре, где нельзя было вытянуть ноги, но Рене, окончательно погрузившись в сон от парижской усталости, прислонился к Чондэ, что даже грохот экипажа, наезжающего на камни, не мог разбудить его. Тело было легким, а поза — расслабленной. Мужчина спал, отдавшись в смиренные руки, как отдавался только иногда некогда редкими и длинными ночами.        В дороге Чондэ водил пальцами по его волосам и слегка обнимал за худые плечи, глядя в окно и ощущая, как трудно было отказаться от всего этого запретного, смущающего и болезненного… Растревоженный мыслями, он не мог сомкнуть глаз за всю дорогу, когда Париж единственный раз оставался далеко позади.        Возможно, это была первая и последняя их возможность.        Я много думал о том, будь мы всегда вместе, как в эти минуты уединения, стал бы Рене относиться ко мне с такой же холодноватой нежностью, была бы между нами всё та же пылкая страсть, как после долгих дней и одиноких ночей, проходивших в ожидании и томлении новой встречи?        Этот гений… Талантливый и своенравный. Его сердца, принадлежащего музыке, никогда не хватало для меня. Он рассказывал:        — Однажды в юношестве я променял свою любовь на музыку, но потом со временем оказалось, что любовь была у меня одна и не к человеку.        Сжимая его тонкие пальцы в фиакре и поглаживая крупный камень на кольце, я думал, а могли ли мы быть однажды благословлены небесами?..        Могли ли бы мы быть?        Сильный ливень не прекращался ни на минуту.        Когда Бэк опустил Чондэ на чистые простыни, тот, воспользовавшись случаем, прижал мужчину к себе и начал целовать, боясь, что тот, как и прежде, ускользнёт от него. Но ощущая жар, исходящий от губ любовника, Рене чувствовал это, крепче вцепляясь пальцами в ткань его широкой батистовой рубашки и жадно отвечая на каждое прикосновение губ. В эту минуту он бы ещё мог противостоять, обнажив своё самообладание, если бы столь томное ощущение не разливалось в теле тягучим вином, и столь сладкий плен, удерживающих его рук, не был бы таким крепким.        Бэк почувствовал, как тело охватывает знакомая дрожь, как в предвкушении напрягаются мышцы, и начинает кружиться голова. Дыхание участилось, а губы бесстыдно молили о новом поцелуе, раскрываясь навстречу. Расстегнув последнюю мешающую пуговицу, Рене сам отбросил рубашку в сторону и склонился над Чондэ, взяв за подбородок и касаясь его губ своими, не сводя взгляда с лица.        Сильные ладони остановились на худых плечах, потом упёрлись в грудь.        — Mon maestro, — прошептал Чондэ, — je rêve de toi.        Ответом был лишь нoвый пpеpывистый вздох.        Чондэ зарылся пальцами в его волосы, заставил немного откинуть голову назад, и обжигающе поцеловал шею. Влажным языкoм провёл дo уха и мягкo сжал маленькую мoчку губами, прижимая к себе легкое тело и касаясь ладонью обнаженного живота, скользя ниже, и бесстыдно оголяя новые участки кожи.        В такие моменты Бэк не до конца, но всё же терял своё неприступное холоднокровие, и каждый раз, когда горячие ладони касались его в самых чувствительных местах, он поражался, как может в чьих-то руках, а именно в его — Чондэ — быть натянутой струной самой чарующей скрипки.        Вглядевшись в глаза своего маэстро, Чондэ увидел в них слепое обожание, приправленное отчаянной решимостью, которую тот попытался скорее скрыть. Pесницы oпустились, гoлoвa бессильнo oткинулaсь нaзaд, нa пoдушки, с губ сорвался быстрый вздох. Бэк поддался резко навстречу, впиваясь ногтями в крепкие плечи и прикрывая веки тонким запястьем.        — Рене, прошу, взгляните на меня…        Но тот, будто пристыженный собственным возбуждением, прятал затуманенные и полные желания глаза от ощущения горячих губ на своей коже. Чондэ целовал пианиста: от шелковистых волос до изящных ступней. И это искреннее удовольствие, которое испытывал Рене, приводило Чондэ в неописуемый восторг, и он желал доставить ему больше наслаждения, заставить окончательно потерять голову от каждого касания, поцелуя, взгляда…        Чондэ лихорадочно собрал рассыпавшиеся по всей кровати подушки, выстроив из них некое подобие бастиона, на котором Рене отдавался долгожданной страсти, оказавшись в бесстыдной и уязвимой позе, наверное, впервые. И пусть, пусть… На тягучий медленный поцелуй Чондэ где-то между лопатками и горячие ладони, обхватившие бёдра, его тело отозвалось приятной тянущейся болью, а сердце забилось в тревожно-сладком предвкушении.        … Когда Бэк со стоном содрогнулся под ним, у Чондэ почти закружилась голова. Он попытался вновь посмотреть пианисту в лицо, наслаждаясь каждой эмоцией — куда более опьяняющей, чем самое крепкое, выдержанное вино. Секунда за секундой, движение за движением сквозь тугие разгоряченные мышцы. Рене стоном забился в крепких руках, словно маленькая птица, которую заключили в сладкий плен рук и не отпускали целую вечность — лишь одно утро. Уже в следующее мгновение Чондэ скользнул одной ладонью по выгнувшейся спине и опять накрыл губы, ловившие воздух, своими. Он не закрывал глаз, целуя настойчивее и двигаясь всё быстрее. Вслушивался в рваный ритм сердца, гладя Бэка по худой спине и шепча что-то в минуты страсти, не понимая даже что и на каком языке.        Я шептал ему о том, как сильно любил и как сильно ненавидел за отобранное у меня спокойствие, которое он никак не хотел возвращать. Шептал о том, как велико и неудержимо моё желание обладать им. О том, что этот рай рано или поздно превратится в преисподнюю, воспоминания о которой будут даровать лишь одну боль, а пока…        Это были минуты слабости и безумия.        И сейчaс нaше безумие дoстиглo пикa.        Они содрогнулись почти одновременно. Чондэ замер, не разрывая объятий следующие несколько мгновений и ощущая теплые капли кожей. Это было необходимо, как часть дыхания, сердцебиения. Лишь одно из двух сердец билось и трепетало в груди, но его вполне хватало на двоих. Жар, вспыхнув внутри, начал плавно угасать, оставляя за собой только легкое головокружение и полную расслабленность.        … Уже лежа в большой кровати, закрытой тяжелым бархатным балдахином, Чондэ дотронулся до обнаженной ключицы, которая тут же скрылась под белым батистом ткани. Рене слабо улыбнулся и снова прикрыл глаза. Такoе кpасивoе лицo, такoе бледнoе и измождённое от приятной усталости. Он слегка развернул голову и прошептал одними губами, что Чондэ едва мог услышать эти слова:        — Mon étranger, вам нравятся мужчины?        — Мне не нравятся мужчины. — Чондэ кусал губы, ощущая тянущую горечь, пытаясь собраться с мыслями. — Мне нравитесь вы — Бэк Рене, а это не одно и то же.        Юноша потянулся, запустив руку в потрепанные волосы пианиста. Тот, покачнувшись, развернулся к нему лицом со странным блеском в глазах больше похожим на насмешливое сожаление. Тёплые руки притянули тонкое тело к себе, и Чондэ невольно вдохнул исходящий от светло-коричневых прядей запах вина, дыма и легкого пота. Когда легкая рука Бэка легла на его плечо, камень синего оттенка благородно блеснул глубоким сиянием.        — Mon maestro, как вы думаете, когда-нибудь мужчины смогут быть благословлены небесами?        — Зачем вам благословение небес? Если ваш Господь не хочет обручать любящие души, то почему бы людям не пойти и, к примеру, не обручиться с морем? Какой смысл в религии, если она не видит любовь.        Застыв, Чондэ всё не разжимал рук, вдумываясь в сказанные слова, а Бэк, вдруг кaк будто бы очнувшись, взглянул нa него:        — Идёмте, нам нужно начать работать.        Раньше я часто считал минуты. Одна, две, три… Это тягостное ощущение внутри сковывало грудь от горестного предвкушения расставания. Я знал, мы встретимся вновь, но не ведал когда. Здесь, в томном уединении время текло быстротечно от каждого касания до новой ноты, но рядом с ним в эти мгновения я разучился следить за временем…        … Рене сидел прямо, с готовностью подняв голову и разминая пальцы, чтобы отыграть часть написанных партитур. Пальцы отчего-то предательски дрожали, и на этот раз Бэк не улыбался, а наоборот напускал особенно строгий вид. Ещё вчера он, направившись к стопке черновиков, схватил один лист с пола и пробежал по нему глазами. Ему казалось, что эта музыка была переполнена вязкими и резкими переходами, которые никак не удавалось сделать достаточно волнующими и более плавными под переливчатый голос Чондэ. Он не сомкнул глаз всю ночь и, казалось, был не в состоянии идеально отыграть написанные партитуры.        Когда Рене занес размятые пальцы над клавишами, витражные балконные двери отворились с вековым скрипом, пропуская в гостиную разрумяненного весенним теплом Чондэ, державшего в руках розу, сорванную с балконной балюстрады.        — Mon maestro, оторвитесь хоть на мгновение, — сказал юноша, сделав шаг по направлению к инструменту, и положил душистую розу на клавиши в маленький протест изнеможённым пальцам пианиста.        — Вновь пытаетесь отвлечь меня от работы. Мой друг, от вас нет спокойствия!        — Пока я любовался цветами на балконе, то на меня снизошло вдохновение, и я записал несколько слов для нашей композиции. Только послушайте её, Рене, только послушайте!        С этими словами он подхватил мужчину за руки, заставляя того перешагнуть через скамью, и скользнул одной ладонью по напряженной спине, сминая ткань широкой рубашки и с полной решимостью сплетая свои пальцы с чужими. Теплое дыхание горячим воском стекло по коже, Бэк еле заметно вздрогнул и прижался к Чондэ, с серьезным лицом поддавшись квадратам вальса, что-то ворча и сжимая крепкое предплечье. Гладкий, звонкий голос Чондэ зазвучал в гостиной под легкие шаги танца, а Бэк прижался носом к его плечу, не переставая брюзжать от усталости.        — От вас не будет покоя, мой друг, — проворчал он. — Никогда не будет.        Но кусочек песни с нотками комичной драмы, над которой они работали, звучавший этим восхитительным голосом, заставили его слабо улыбнуться, не поднимая век и позволить кружить себя в быстром вальсе.        — Зачем с вами танцевать, когда с вами можно целоваться? — произнес Чондэ и коснулся губами щеки, остановился и неспешно прижался к губам, перехватывая тонкие запястья. И пальцы вновь сплелись друг с другом. Ни на миг Рене больше не сопротивлялся ему, откидывая голову и позволяя целовать шею, до тех пор, пока они не перебрались на крохотную софу.        Рене занял всё место и дирижировал невидимым смычком в воздухе. Ловкие пальцы перехватили его запястья и прижали к остывшим губам.        — Даже отдыхая, вы не можете перестать думать о музыке, — выдохнул Чондэ, и тонкие пальцы маэстро слегка сжались опаленные тёплым дыханием.        — Музыка — это моё предназначение, мой друг.        — Прошу, расслабьтесь хоть на мгновение и постарайтесь ни о чем не думать.        Бэк вновь откинулся назад, давая уложить себя на спину. Чондэ склонился над ним, не разрывая зрительного контакта. Одна ладонь коснулась щеки Рене, вторая, опустившись, лихорадочно заскользила по вздымающейся груди от глубокого дыхания. Хотелось продлить этот момент как можно дольше и…        — Бэк…        Имя осталось единственным, что Чондэ произнес до того момента, как мужчина поднялся с софы и с неукротимым желанием опустился за фортепиано, загибая рукава рубашки по локоть и переводя взгляд с ровных ногтей на такие же аккуратные партитуры. Это сравнение показалось ему не достаточно странным, чтобы заострять на этом внимание.        — Вы стройны и во всей красе, — начал Чондэ, всматриваясь в нежные складки рубашки на тонкой спине. — Ваш вид надменен, взгляд…        — Простите?        — Иоганн Вольфганг Гёте. Фауст, — Венсан улыбнулся, бережно хрустя корочкой книги с пожелтевшими страницами. Спина Рене гордо напряглась в ожидании последующих слов. Чондэ провел пальцами по строчкам книги:                     Вы стройны и во всей красе,                     Ваш вид надменен, взгляд рассеян.                     В того невольно верят все,                     Кто больше всех самонадеян.        Бэк бросил взгляд на сладко пахнущую, не раскрытую розу, пробуя потеряться в её приторном великолепии. Успокоиться, снова дышать ровно, но слова, прозвучавшие несколько нежным и спокойным тоном, заставили его замереть. Рене не имел смелости обернуться и удостоить собеседника непонимающим взглядом.        ― И что вы хотите этим сказать? ― вновь холодный тон и гордая спина.        ― Вы талантливы и своенравны. Я люблю Вас. Знаете? ― Чондэ перекинулся грудью через подлокотник софы и, не дождавшись ответа от мужчины, начавшего листать партитуры, продолжил: ― Не отвечайте ничего, mon maestro, но я по-прежнему не перестаю…        … ждать.        ― … помнить, кому вы предназначены.        ― Я предан музыке, ― сказал Рене. ― Она была со мной с самого рождения и по сей день. Ей я могу доверять всего себя, но однажды и она когда-нибудь поступит как ревнивая дама и предаст меня, если я буду плохо приглядывать за ней. Поэтому, mon étranger, мне суждено сделать так, чтобы однажды она не перестала доставлять мне удовольствие.        ― Не думайте, что я жду от вас чего-то больше. Просто знайте, я полон решимости каждый раз подниматься против судьбы и принимать на себя каждую её несправедливость, терпеть всякое бесчестие, лишь бы оставаться верным любви.        В несколько кратких шагов Чондэ сократил расстояние и, протянув руки, обнял со всей нежностью маэстро за его худые плечи, прислоняясь щекой к волосам.        ― Рене, ваши слова ― единственное, о чем я переживаю. Так прошу, ответьте лишь на один вопрос: ваше сердце когда-нибудь, хотя бы самую малость, тревожилось обо мне?        Чондэ попытался испытывающе взглянуть ему в глаза и, стараясь не подать вида, с каким трепетом он ожидал ответа. Бэк медленно поднял кисть руки, кончики пальцев коснулись теплой юношеской ладони.        ― Ни разу, ― прозвучал спокойный отклик.        ― Спасибо за такой ответ, ― Чондэ испустил краткий и напряженный вздох. В эту секунду не осталось ничего, только волосы ― по-прежнему мягкие, которые хотелось гладить бесконечно и нежный ропот искренних минут. ― Ответьте вы иначе, вы, сами того не понимая, подали бы мне надежду.        ― Прошу, давайте оставим этот разговор.        Весь остаток дня они провели за сочинением композиции, споря и расходясь во мнении. Слова Чондэ не накладывались на музыку, музыка Рене слишком торопилась, опережая высокие ноты и не находя тех самых идеальных аккордов для чистого голоса. Бэк пытался довести дело до конца, но каждый раз, когда он, прекращая нервно мерить шагами комнату, садился за фортепиано, Чондэ находил способ отвлечь его от этой затеи, которая стала приносить лишь легкое раздражение. Он ловил его до момента, когда пианист сядет на скамью и начинал легко целовать его в шею, плечи и щеки, приподнимая тело вверх. И так, ближе к вечеру, Чондэ сманил усталого маэстро бутылкой вина на ковер, устеленный нотными листами.        ― Рене, скажите, а что бы сейчас сказала ваша супруга, увидев здесь…        … нас.        ― … вас в таком беспорядке?        ― Она бы привычно взмахнула наигранным жестом подол платья и так бы улыбнулась совсем тепло, заставив поверить, что это по-настоящему и пропела бы театральным голосом, будто играя снова на публику: «О, мой гений, вы снова устроили беспорядок? Ну что же вы, что же? Я не пришлю никого убираться. Играйте, маэстро, играйте!», а после бы скрылась за дверью, на прощание покрутив демонстративно новой шляпкой, которую я бы и не заметил.        Тёмное вино окутало пустые стенки бокалов, из камина исходил приятный запах от трещащих в огне дров. Бэк на секунду замолк, вспоминая образ супруги, которая в последнее время стала чаще притворяться за красивыми жестами и реже появляться дома. А Чондэ задался вопросом, какой бы ответ он получил, спросив то, чего желал на самом деле.        ― Она всегда говорит фразами из театральных постановок.        ― Но при этом вы любите её, ― заметил Чондэ.        Бэк поднес бокал к сухим губам и замер, надломив губы в усмешке.        ― Люблю её талант. Мне слишком нравится театр, но в людях от него остается мало что настоящего. Если человек может выйти из театра, то театр не выйдет из него никогда.        Бэк сделал жадный глоток и что-то отвесил ещё по поводу своей супруги не самого благоразумного характера, вдруг придвинувшись ближе к Чондэ. Они разговаривали о людях, жизни и музыке, иногда замолкали, чередуя слова с краткими поцелуями и новыми глотками вина. Но ни разу между ними не проскользнуло упоминание о Париже, который стоял где-то позади и ждал с ними встречи.        Маленькая ладонь легла на щеку, большой палец томительно огладил выступ скулы, а внимательный взгляд обвёл лицо напротив в непростительной близости, позволив ощутить тяжелое дыхание.        — Mon étranger, вы непозволительно красивы, но не сейчас… — зашептал Бэк в манящие губы. — С возрастом…        Руки Чондэ легли за предплечья, желая прижать к себе расслабленное от вина тело, припасть к сладким губам и не отпускать их весь остаток вечера, который плавно перетечет в длинную сладострастную ночь с прерывистым дыханием и горящими губами, поцелуи с которыми подобны поцелуям с самим огнём. Но Рене нашёл в себе силы подняться на ноги и откинуть крышку фортепиано — серьезно, настроившись играть пока сердце пылает музыкой, а пальцы двигаются под воздействием вина.        Первая часть идеальной композиции была отыграна, и Чондэ, не удержавшись, поднялся на ноги и одарил пианиста аплодисментами.        — Не хотите ничего более сказать о нашей композиции? — вдруг осведомился Бэк.        — Неважно, сколько месяцев весны будет в моей жизни, в душе всегда будет играть одна и та же мелодия, — признался Чондэ.        — Тогда присаживайтесь рядом, mon étranger, нам нужно скорее закончить с ней.        … но её мы так и не закончили.        Письма, пришедшие с извозчиком из Парижа, немедленными делами вырывали Рене в город.        Но распоряжения готовить экипаж так и не последовало.        Тем утром они медленно шагали, ступая кожаными сапогами по влажной траве. Какое-то время они вели за поводья короткогривых лошадей, устав трястись в жестком седле, пока Рене не предложил привязать животных и пройтись дальше вглубь леса пешком.        В нос ударял острый запах душистой хвои и прошедшего небольшого дождя. Бэк старался дышать полной грудью, пряча почти поистине детское и восторженное лицо, поэтому шёл впереди, как и всегда ― стремительно, подавшись корпусом вперед и глядя скорее вверх на спокойные кроны деревьев.        — Если ваше молчание затянется ещё хоть на минуту, — сказал Рене, — я подумаю, будто вам больше нечего сказать мне, мой пылкий и многословный друг.        — Для вас у меня всегда найдутся слова, — отозвался Чондэ.        Он намеренно шёл позади, отставая и изредка сбавляя шаг, если уличал Бэка в попытке сравняться, не зная, для чего тот пытался впервые сократить расстояние. Вероятно, это была его новая игра. Складки на рубашке пианиста интимно перешептывались при каждом движении, шаге. Покатые худые плечи, плавно переходящие в гибкую спину и узкие бёдра. Это были странные чувства, преследовавшие Чондэ Венсана на протяжении долгого времени: этот человек — Бэк Рене — всегда стоял к нему спиной, а его к нему всегда непосильно тянуло.        — Я всё думаю о ваших словах. Вы сказали, что однажды даже вам музыка может перестать приносить удовольствие.        — Никто в этой жизни не защищен от разочарований, — ответил Бэк. — Если тому суждено случиться это будет самое скверное разочарование в моей жизни. Если умрёт музыка, я умру вместе с ней.        Чондэ знал, что говоря эти слова, Рене не шутил, хотя улыбался той самой странной улыбкой: не то холодной, не то насмешливой, а в глазах виднелась твердая решительность, будто ему не было страшно вот так просто уйти вслед за тем, кого желаешь всем сердцем. Если бы он мог, то непременно последовал бы за ней сейчас, не раздумывая. Но музыка любила маэстро как самая капризная дама, любила и восхищала, плела вокруг него интриги и плела о нём сплетни.        В ту секунду хотелось как можно крепче сжать его в объятиях и прошептать: Бoже, тoлькo не ухoдите oт меня. Вы не мoжете так пoступить. Но Чондэ отчетливо понимал это неприхотливое чувство бросания себя в горячую бездну ради того, за которого не жалко отдать всю свою жизнь.        Смесь травяных запахов леса стала острее и вынудила впервые за несколько последних минут вздохнуть ненасытно и глубоко.        — Кстати… — небрежно уточнил Бэк. — Вы ещё не устали?        — От чего?        — Вот так ходить за мной. — Рене замедлил шаг, всё же сравнившись с юношей.        — За вами я готов идти хоть куда и сколько угодно.        — Но я не знаю направления. Не знаю, что ждёт нас впереди и насколько долог весь этот путь.        — Если вы позволите, я пройду его с вами и никогда не посмею пожаловаться на усталость.        Под ногами неожиданно хрустнула ветка. Мужчины остановились, подняв взгляд со своих сапог, и одновременно взглянули друг на друга внимательно и оценивающе.        — Тогда, пожалуй, остановимся здесь?        Вопрос Бэка был двулик, как и его странная улыбка, с которой он задал его и с тем самодовольством, которое осталось незамеченным.        Неожиданно Чондэ сделал то, о чем желал всё утро. Поцеловал мужчину, не сказав при этом ничего красивого и глупого. По его телу прошла сладкая дрожь, а дыхание сразу сбилось, став прерывистым и частым. Губы оказались обжигающе горячими. Рене не растерялся ни на секунду и с жадностью ответил, а когда попытался отстраниться, ухватившись за ворот рубашки, Чондэ, пользуясь этим, тут же утянул его в новый поцелуй ― с переплетающимися горячими выдохами, покусыванием губ и едва слышным шептанием о том, что у них есть ещё немного времени.        Немного времени, чтобы опустить ладони на плечи, тут же чувствуя, как пальцы бережно срывают шелковый платок на шее, оставляя её неприкрытой для коротких жалящих поцелуев, от ощущения которых пришлось запрокинуть подбородок и напряженно замереть.        — Mon étranger …        Хриплый шепот заставил широкие ладони наконец скользнуть по телу: сильная рука притронулась к худому плечу, проводя по нему вниз, до локтя, и перемещаясь на пояс, вторая начала плавно оглаживать бедро. И эти касания заставили Бэка прикрыть глаза и склонить голову на плечо с жалобным стоном, ощущая, как кровь жаром расходится по телу.        Позже их губы соприкоснулись снова. Рене обхватил юношу за поясницу, подаваясь навстречу — рвано и лихорадочно, ощущая, что даже властных поцелуев, вынуждающих губы раскрываться под ласками горячего языка, становилось категорически мало, а тело протестующе отзывалось на каждое прикосновение затапливающим чувством желания.        Их пальцы крепко переплелись. Ощущая, что пианист дрожит всем телом от невинных ласк, Чондэ прижал мужчину к себе, слушая быстрый и горячий шёпот:        — Прошу, не сводите меня с ума, только не сейчас…        До этого в мыслях Чондэ было скинуть с себя прогулочный жилет на влажную траву и уложить на него такого желанного Бэка, отдавшись вместе с ним мимолетной страсти посреди глухой лесной чащи. Но секунды отсчитывали последние мгновения, и осознание этого немного отрезвляло разум. Они предупредили старого извозчика, что вернутся через час, а опоздание в несколько минут давало ему пищу для постыдных и греховных мыслей об их запретной губительной тайне, знать о которой не следовало никому.        Чондэ со всей страстностью пылко обнял Бэка, пропуская сквозь пальцы шелк его волос. Горячие губы уткнулись в бьющуюся жилку на влажном виске.        — Mon étranger, нам пора.        — Нет! — отчаянно запротестовал Чондэ. — Прошу… ещё один поцелуй, mon maestro, а потом мы можем поворачивать лошадей.        Всю дорогу мы ехали молча, изредка бросая друг другу невпопад какие-то краткие фразы, а когда за окном начали мелькать постройки надвигающегося на нас каменного Парижа, то мы и вовсе отвернули головы по разные стороны экипажа.        Я думал, будь мы всегда так вместе, стал бы Рене относиться ко мне с такой же холодноватой нежностью, была бы между нами та же пылкая страсть, что вспыхивала при долгой разлуке, имел бы он ко мне интерес, будь я всегда рядом с ним, где-то обвенчанный небесами?..        Всю дорогу я думал над этим вопросом, и чем ближе к нам становился город, тем быстрее я приходил к ответу: вероятно, нет.        Я дрогнул, когда ощутил легкое, почти невесомое прикосновение руки. Кольцо поблескивало крупным камнем благородного синего оттенка, а Рене, накрыв гладкой ладонью мою руку на сиденье, всё так же неотрывно смотрел в окно экипажа и сохранял гордое молчание, не обязываясь ничего объяснять по поводу этого жеста.        Впереди нас ждал Париж, он будет потихоньку и сладострастно разрушать нас заляпанными винными пятнами, перетирать нас редкими возможностями недолгих встреч и глумиться звоном церквей. Нас ожидало это…        Но за эту поездку я решил для себя: если в наших отношениях не было и не будет взаимности, я навсегда предпочту остаться любящим, чтобы оберегать вас, mon maestro, до конца своих дней. Я обещаю, что уйду из жизни первым, потому что не выдержу, если когда-нибудь ваша рука выскользнет из моей ладони…

Я буду вечно любящим вас и нелюбимым вами, mon maestro.

Удовольствие скрывает от нас любовь, но боль открывает самую её сущность.