By my side

      Удивительно, как близок к истине оказывается порой народный юмор. Вроде бы, полный вздор — однообразные шутки одинаковых монгрелов о том, что все блонди на одно лицо. Однако именно это и стало основой моего плана.       Мне понадобилось неожиданно мало времени, чтобы снова превратиться в блонди. Парик, одежда — и словно не было заточения. Только взгляд другой — голодный и жесткий, как у Катце. Ох, Катце… При мысли, что с ним могут делать сейчас, меня наполняет гнев.       Клянусь Богом, Первый Консул, я тебя убью. И любого, кто попытается мне помешать.       Я ехал по улицам, и никто не смел мне препятствовать — дорогая машина, блонди за рулем. В Нил Дартс не удивятся даже гуляющему по улице террианскому динозавру, а в Мистрал Парк, через который я решил проехать, из-за аукционов вечно ошивается всякий подозрительный народ. И я там был одним из наименее подозрительных персонажей.       В Танагуру я тоже проник беспрепятственно — никто даже не пошевелился, чтобы проверить мою регистрацию. Очевидно, нас не различают не только монгрелы, но и граждане. К тому же, я сознательно спутал все формальные признаки, по которым меня можно было опознать. Ведь, если нас не различают по лицам, то, следовательно, используют цвет глаз и характерную прическу для идентификации. Когда я проезжаю, они видят перед собой явного блонди, но не могут понять, кого именно. Судя по волосам, он вполне может оказаться Консулом, потому лучше демонстрировать почтение. Однако обращаться с каким-либо вопросом, касающимся лично Консула, не стоит, поскольку однозначно опознать не получается, а риск сесть в лужу, обнаружив свое невежество, слишком велик.       Конечно, в Парфии такие фокусы не сработают — уж элита-то нас различает, я уверен. Там придется снова измениться.       Машину я оставил на одной из элитных парковок в пешей доступности от Башни Консулов. Несчастный смотритель из простых граждан честно пытался понять, кто я такой, и даже дернулся было спросить. Но я только посмотрел на него своим коронным усталым взглядом, каким обычно смотрел на подчиненных в лаборатории, когда те своей глупостью доводили меня до желания пустить зарин в вентиляцию. И парень сдался — просто пропустил. Черт, никогда не замечал, что у блонди такое количество привилегий — уму просто непостижимо! Мне будет их ужасно недоставать.       Стараясь, чтобы уличные камеры слежения видели только белобрысую макушку, которая может принадлежать кому угодно, я надел темные очки и вышел с парковки. Нужно найти тихое место, пока кто-нибудь меня не узнал. Засада в Танагуре с тихими местами, на самом деле. Куда ни сунешься — везде народ, в любом переулке. Подумать только — раньше мне это нравилось.       Видимо, придется воспользоваться общественным туалетом.       Я сворачиваю в небольшой торговый центр (размером со средний жилой квартал в Мидасе) и быстро направляюсь к уборной, которая, если это здание имеет типовое для молла строение, должна находиться на противоположном от двери конце зала.       Только добраться туда мне оказалось не суждено. — Господин Минк? — слышится за спиной знакомый голос. Черт, в туалет не дадут спокойно сходить!       Я резко разворачиваюсь — и в меня едва ли не впечатывается молодой сильвер, в котором я узнаю своего секретаря, который заведовал бумажной работой при лаборатории в бытность меня Главным Нейрокорректором. Зовут его… Черт, я ведь помнил!       Ну, что ж. Вот и конец моему славному предприятию. Сейчас он опознает меня и поднимет крик. Мне придется его убить, а потом очень быстро убираться отсюда, начисто лишившись эффекта неожиданности. — Господин Минк, — продолжает почтительно сильвер, смущенно глядя на свои ботинки. — Вы, наверное, меня не помните…       И тут я понимаю, что он все еще меня не узнает. Случай, конечно, возмутительный — он ведь имел возможность любоваться мной ежедневно! Даже я запомнил его смазливую рожу, хотя у меня таких работников несколько сотен, а я у него один! Впрочем, сейчас это сыграет мне на руку. Нужно побыстрее спровадить этого парня, как там его… — Исет, бывший секретарь господина Эма, — холодно называю я, и мальчишка захлебывается воздухом от изумления. — Вы… Мой отчет, — мямлит он, краснея и тратя не только мое время, но и время Катце. — В нем была опечатка… — Если вы не заметили, господин Исет, — надменно произношу я, неплохо копируя интонации Ясона, — в данный момент я нахожусь не на работе. Так почему вы позволяете себе думать, будто я стану решать с вами рабочие вопросы в личное время? — Простите, господин Консул! — зардевшись, как маков цвет, громко выпаливает Исет — на нас начинают оборачиваться люди. Нужно немедленно его заткнуть.       Неожиданно на месте раздражающего подчиненного я вижу просто растерянного мальчишку, смущенного и испуганного. Живого человека, с какими-то своими мыслями и чувствами. Он воспринимает меня высшим существом, богом, которому верит и до смерти хочет угодить.       Я вдруг ловлю себя на том, что сочувствую ему. И почему-то хочу утешить. — Успокойтесь! — приказываю я. — Я видел вашу опечатку и исправил ее. Забудьте о ней. Отдыхайте.       Оставив Исета стоять столбом посреди холла торгового центра в полном недоумении, я поворачиваюсь к нему спиной и скрываюсь в толпе.       Что на меня нашло, ума не приложу. Наверное, можно списать все это на волнение и попытку выкрутиться из сложной ситуации. Но эта мысль — что не только блонди являются людьми — заседает иголкой где-то в дебрях подсознания. Такие мысли вредны и недопустимы — так учили нас с детства. Такие мысли я собственноручно множество раз уничтожал у представителей элиты при коррекции. И вдруг такая же — в моей голове. Почему-то здесь она выглядит логично и правильно. Может, у меня просто голова красивая.       Наконец, дверь уборной закрывается за моей спиной, и я выдыхаю с облегчением. Но только для того, чтобы снова подпрыгнуть от неожиданности — из глубины помещения навстречу мне двигается Ясон! Как, какого черта, откуда?! Что теперь делать? Бежать или защищаться?       Проклятье, это зеркало! Просто чертово зеркало! Я испугался собственного замаскированного отражения — а еще умным себя считал!       Я останавливаюсь у раковины и заставляю себя дышать глубже. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Я осознаю, что, на самом деле, ужасно боюсь Ясона. Стыдно о таком говорить, но это правда. Я боюсь его не столько сознательно, сколько на уровне рефлексов, которые он вбивал в меня ежедневно все шесть месяцев, что я сидел у него в подвале.       Воспоминания накатывают на меня оглушительной волной — боль, голод и страх, разом болят все прежние раны, а в нос бьет запах сырости и металла… В глазах темнеет, я хватаю ртом воздух, не в силах вдохнуть, как тогда, когда Ясон пытал меня водой. Мне кажется, что я буквально чувствую ледяную воду в своем горле, мокрую тряпку, что липнет к лицу и не дает дышать, ошейник на шее…       Только не теперь, когда я так близок к цели! Я ведь столько раз справлялся с этим!       Что мне помогало тогда? Что удерживало от безумия?       Катце. Он спас тебя, помнишь? Твои руки свободны сейчас, ты не связан. Давай, как Катце учил, медленно поднимай ладони к лицу. Видишь, они не прикованы. Теперь потрогай шею — ошейника нет. Чувствуешь? Нет его. Давно нет. Успокаивайся.       Я касаюсь своей шеи, и иллюзия разрушается. Никакого ошейника. Никакой воды. Никакого Ясона.       Я заставляю себя подняться с холодного кафельного пола — даже не помню, как туда съехал. На какую-то секунду мне хочется бросить все и бежать отсюда подальше, прочь из города, с планеты — пропади она пропадом!       Но кое-что удерживает меня. Я вспоминаю, как взахлеб целовал Катце, вспоминаю запах его волос, его кожу, его колючий взгляд… Его хрипловатый смех, его ехидные шуточки… Вспоминаю тепло и безопасность, которую чувствовал в его объятиях. Вспоминаю, что ощущал, когда мы занимались любовью — это волшебное единение, чувство слияния с другим человеком. Катце сделал меня лучше, сильнее и честнее, особенно с самим собой.       Я никуда без него не пойду. И пусть Ясон утрется.