Друг ты мне, или не друг; брат ты мне, или не брат

Когда начал близиться вечер, Иван вновь вышел из дома. Апельсины, оставленные Альфредом, он хотел выбросить, но, успокоившись к тому моменту, разумно счёл, что, когда в мире столько голодных людей, бездумный перевод продуктов – это нехорошо. Пакет с апельсинчиками был вручён соседке по лестничной площадке – очаровательнейшей женщине, вдове, у которой всегда была соль, перец, сахар, пироги, и всем этим от щедрот душевных нередко делились с ними. Пироги были особенно вкусны, и за это оба соседа боготворили добрую вдову и сами старались отвечать добром (Иван, например, именно на её сантехнике практиковался в починке санузлов). В ответ добрая женщина налила горячего куриного супчика в банку и передала болезному, наказав хорошенько накормить его. В голове же у Ивана было пусто и гулко, и сама голова болела. Мысли текли вяло, эмоции были примерно в том же состоянии. Вспышка конкретно осушила его силы. Но вот кое-что его всё же беспокоило. Альфред видел большую проблему… Иван любил Яо. И не как друга. А Яо? Иван не был уверен, что признание тут – хорошая мысль. Но не был уверен и в том, что сможет сдержать эти чувства. Яо сквозь сон ощутил, как вернулся Иван. Не просыпаясь, почувствовал, что тот сел рядом на стул, тяжело вздохнул , что он очень устал, что опустошён. Сквозь ткань тонкого сна сознанием потянулся к нему, желая утешить, обнять, сказать давно зудящее на языке… - Яо… Иван тихонько выдохнул дорогое имя, попробовать звук на вкус. Сладко. Бесконтрольным движением провёл тыльной стороной ладони по щеке Яо, убрав с лица прядь тёмного шёлка волос. Яо сквозь сон улыбнулся. Наклонившись, аккуратно, не желая потревожить сон, потянулся к лицу. Во власти сна, почти не размыкая ресниц, Яо потянулся навстречу существу – самому дорогому, чьё присутствие давно ощущал. Невольно ощущая нежность, бессознательно. Поднял в слабом движении руку, коснувшись лица Ивана, потянулся… Иван, как и полагал, оказался не в силах сдержать чувства. Мягко коснулся губ. Ощутив этот запах, этот вкус, это ощущение, эту внутреннюю дрожь, он понял, что всё… если он и думал попытаться что-то скрыть, то теперь не прокатит. Особенно учитывая, что Яо уже конкретно проснулся и смотрит на него настороженно. - А я тут это… - Иван растерянно улыбнулся, - супчик принёс. Яо молчал. - А ещё это… вот… такие дела… Яо всё так же молчал. - Ну это… Яо не спешил на помощь. Иван вздохнул. - Бедаааа… Яо моргнул: - Беда? - Ну, судя по твоей реакции, да… Яо снова моргнул. - А твоя реакция какая? Иван недоумённо глянул на него. - Ну… моя реакция это и была. А это – твоя реакция… на мою реакцию… Яо снова моргнул. Иван снова вздохнул. - Какой диалог… Яо молчал и смотрел. Иван помялся. - Супчик? - Больше ничего не скажешь? - О! – Иван обрадовался хоть какой-то реакции, - скажу. Ещё как скажу. Я тут это… люблю тебя, да. Таки дела. Не сердишься? Яо поднял руку в изящном жесте и, аккуратно сложив пальцы в фигуру, сходную с той, в которой находятся пальцы медитирующх, нежно отвесил щелбан по лбу Ивана. - Не сержусь. Тоже тебя люблю. После сего оба уставились друг на друга, как две контуженые рыбы. Потом заулыбались. Потом Иван кинулся обнимать Яо. Потом лобызаться. А потом... потом супчик безнадёжно остыл. Тяжёлые ритмы оглушали, но Альфред и не думал уменьшать громкость. Что-то потяжелее… может быть, “Hollywood Undead” помогут? Ещё лучше – “Maximum The Hormone”. Ну, пусть не помогут, но когда так больно и внутри столько злости, разве они не в самый раз? Когда все эти эмоции ты не можешь выплеснуть, а можешь просто лежать, бессильно раскинув руки с ссадинами от крепко сжимавшихся кулаков и глупого удара об стену? Всё так глупо. Бей – не бей, слушай – не слушай, кричи - не кричи… Ничего не поможет. Всё равно будет плохо. И всё равно ничего не исправить. Глухо застонав, Альфред перевернулся и уткнулся лицом в подушку. Дышать так трудно, ну и пусть… а если б он умер, Иван бы пожалел? Глупости какие. Пожалел бы – не пожалел бы, ему-то самому уже всё равно будет. Даже музыка раздражает. Ну её! Некоторое время спустя в дверь поскреблись, и внутрь заглянул… Франциск? «А что он тут делает?» Когда дальний родственник успел прийти, Джонс не заметил, но сейчас Франциск тихонько прошёл к нему, слегка неуверенно улыбаясь. Постоял в задумчивости над равнодушно глядящим на него Альфредом и вдруг, опустив ладонь, погладил его по голове. - Тут это… за тебя беспокоятся. Ну… все. Артур вон в панике. Даже отраву не готовит… Не получив отклика, Франциск поставил что-то на тумбочку. Потом совершил какие-то манипуляции. Постоял ещё. - Ну, это… как бы там ни было, жизнь – она продолжается… вокруг людей много, хорошие есть, да и ты – здоровый парень, - Бонфуа запнулся, - ну, это… - он ещё немного подумал, затем улыбнулся, - в общем, любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда! С этим жизнеутверждающим заявлением Франциск вышел за дверь обители скорби. Ленивое течение печальных мыслей немого прервалось, когда до блуждающего по астралу Джонса донёсся сладкий запах. Повернув голову, он увидел, что же такое притащил ему Франциск. На тумбочке, аппетитно сияя кремовыми боками, царственно возлежал торт. Сладкий запах становился всё сильнее, и в животе у Джонса внезапно издал брачный рёв какой-то измученный кит. Если подумать, Джонс в последний раз ел… давно! Кошмар, как же его выбило из колеи. Нельзя так с собой, он у себя такой единственный любимый! Что же теперь будет? Они с Иваном больше никогда не будут друзьями. Лучшее, чего они смогут добиться – нейтралитета. Сотрудничества с вечным поглядыванием в прошлое. Эх… Тортик источает такой аромат… мм… Яо лёжал на животе. Животе Ивана. Тот расслабленно перебирал пальцами пряди его волос. Излучала свой тёплый свет настольная лампа. Иван был очень тёплым, и даже сравнительно мягким (очень сравнительно, а вообще – живот парня очень даже в форме, – не лучшая подушка, но Яо ни за что бы сейчас не променял её на ту, которая с перьями). А когда он вот так вот бережно, словно птицы, касается обнажённого плеча, приобнимает горячими руками… то можно и одеяло на это променять. Руки, тем временем, касались уже не только плеча. Немного рваный вздох вырвался из груди Ивана. Он прижал к себе Яо, не в силах выразить всю свою нежность. Китай приподнял голову, и Иван поймал его губы своими. Яо положил свою ладонь на его грудь, чуть приподнялся, рукой провёл до шеи, двумя руками обхватил голову Ивана. Тот касался его груди, спины, ягодиц. Подумал бы он не так давно, что он будет вот так вот, восседая на Иване, упоённо его целовать, а тот будет ему столь же вдохновенно отвечать? Гм… представил бы. Только не думал бы, что это и вправду может случиться. А вот как вышло… впрочем, почему он не так уж и удивлён? Эта близость казалось абсолютно логичным продолжением всех их отношений. Да, вот так. Ближе, ещё ближе… ¬- Ещё чаю? - Немного… Такой горячий чай. С ромашкой, с мелиссой… пряный, дразнящий аромат, он ощущается даже задней стенкой горла, слегка оставаясь там послевкусием. Мягкий свет низкого солнца ложится на лицо. Иван повернул чашку так, что бы лучи попали внутрь. Солнце просветило зеленовато-коричневую ароматную воду внутри. Так нельзя было сказать, что в этом напитке нет ничего особенного. Тем более, когда из-за поднимающегося над другой чашкой пара на него ласково глядят чарующе тёмные глаза. Глаза, в которые он может смотреть целую вечность. Которые он знает лучше, чем свои. Самые прекрасные глаза. Яо лукаво улыбается: - Ещё?.. - Ещё, - соглашается Иван и приближается. Поцелуи тоже оставляют долгое послевкусие. Пряный, будоражащий вкус этих поцелуев ощущается сердцем.