здесь все поголовно гнилые и гнут свою линию

The parties were bigger… The pace was faster… And the morals were looser

— А мы то что? — спрашивает Джон. Он пьян в хлам, рука уже не держит вываливающийся стакан ровно, он так и норовит лечь на стол, расплескаться дурным виски по всему, что достанет. И Джон тоже — того и гляди расплещется, изойдет на бессмысленные опасения и душевные метания. И Дэйв не отвечает ему — не потому что не хочет. Не может, нет, банально не может, не имеет права. Не сейчас. — Мы, мы что делать будем? — повторяет Джон на удивление трезво и тут же допивает залпом всё, что оставалось в стакане, только горло и дергается над расстегнутым воротничком. — Посмотрим с другой стороны, — выдавливает из себя до этого молчавшая Роуз и поворачивает очки с круглой оправой другим углом. На стеклах дрожат капли то ли воды, то ли слез — не разобрать, да и не хочется особо. Дэйв только гладит хрупкие стенки рокса, в котором гремят не растаявшие кубики льда и молчит. Он не в силах что-то сказать — слова царапают колючками горло, замирают и умирают. — Нет больше другой стороны, если говорить рационально, — продолжает мысль Канайя, только подошедшая к столу и усаживается рядом, стряхивая со шляпы капли дождя. — Я только что оттуда, — она указывает подбородком куда-то вверх, — Больше официально нет второй стороны. Кончились. Роуз оживляется и садится ровно, обнимая спинку стула, прижимаясь к ней подбородком. — У нас развязаны руки? — Канайя коротко и по-военному кивает. — Тогда это совсем другое дело! Еще не поздно всё исправить. Или очень многое, хотя бы. Все взгляды скрещиваются на Джоне, который лежит щекой на столе, плачет, сам того не замечая, и всё спрашивает через всхлипы: — Мы теперь к чему… Зачем нам всё, — и обращается к круглым очкам. — Теперь-то зачем? И Дэйв не в силах ему ответить.