Метель

Плисецкий для Виктора - слабое место, выбитая коленная чашечка после падения на лед, чернильная клякса на идеально чистой и выглаженной биографии. Плисецкий - вечно меняющаяся питерская погода, метель на пустом Невском проспекте, колючий снег за воротником пальто. Целовать его - как пить ледяную воду залпом, когда мучает очень сильная жажда. Потом совесть точно сляжет с затяжной простудой и кашлем до самой весны. Виктор наблюдает за его выступлениями и упрекает Господа во всех смертных грехах и нарушенных заповедях. Бог, может быть, ни в чем и не виноват, но свесить хоть на кого-то жуткое щемящее чувство от взгляда на тонкие запястья и узкие щиколотки очень хочется. В крови разливаются Гнев, Чревоугодие, Зависть и Прелюбодеяние элементами в таблице Менделеева, и что-то подсказывает Никифорову, что ему точно пора в ад досрочно. За окном снег и ветер, вьюга врезается в стекла и, кажется, материт Виктора похлеще самого Плисецкого. Никифоров точно полный идиот, раз хотел променять метели, мосты-стрелы и насмехающееся русское небо с холодными звездами на чуткую и теплую Японию. Юрино "иди нахер" роднее и привычнее, чем вышколенное "добро пожаловать" с поклоном ровно в 90 градусов. А в Плисецком абсолютно все до мозга костей русское, питерское. Тонкие холодные пальцы, полупрозрачная акварельная кожа, изумруды в платиновой оправе, гибкость хлесткого прута, что со свистом опускается прямо Виктору на оголенную спину. И поделом. Честное слово, поделом. Так и хочется прийти в Казанский собор, поднять взгляд к куполу и спросить: "Боженька, а что у тебя было в третьем классе по математике, потому что ты, мать твою, точно что-то напутал!". А потом слушать насмешливый колокольный звон и хлопки голубиных крыльев. Вот тебе и ответ, Витенька. У Бога с математикой точно все хорошо. А у тебя? Никифорову от Юры и его взгляда с метелью по радужке уж точно только в Японию первым рейсом с пересадкой в Монголии. Там-то точно найдется куча предлогов НЕ держать свое обещание, НЕ пить залпом ледяную воду и смотреть, но НЕ видеть. А еще там другой бог, у которого, может, другие взгляды на викторовскую болезнь с грядущим летальным исходом. Но тут даже к богам идти не надо, любая заботливая мать скажет, что шапку нужно надевать, выходя на улицу в такую метель. Виктор же забывает не только шапку, но и свою некогда небрежно накинутую на плечи неотразимость. Все забывает. Себя забывает. Как правильно прыгать на льду - даже это забывает. Зато прыгать в бушующую снегом питерскую юрьеву ночь - так это запросто, это, конечно же, из памяти не сотрешь. Япония прекрасна настолько, что ее всю целиком охота запостить в Instagram. Виктор же до тошноты хочет вернуться в Россию к звенящим эхом дворам-колодцам и скользким льдистым крышам, к ругани метели и щиколоткам-запястьям Плисецкого. Но сакэ смывает к какой-то там матери все душевные порывы, оставляя сырость на дне подгнившего колодца и пьяные слезы в горле. У Виктора сегодня кацудон на ужин и легкая закуска перед сном из видео на Youtube с выступлениями Юры. У Виктора раскалывающаяся голова и невыносимая жажда, которую ничем и никогда больше не утолить. В далеком Санкт-Петербурге метели на Невском и платина на мостовых. Господи, ты точно что-то напутал.