Метель

"Those who have seen your face Draw back in fear. I am the mask you wear..." - Простишь? Можно было даже не спрашивать. Никогда и ничего не спрашивать. Плисецкий тянет руку к открытому окну, толкает его, припечатывает, перегибает ручку, как ломает, и ночной гул Петербурга будто ставится на паузу. Нет, вырубается, как смычок со струн соскочил. Горе-скрипачу сегодня не аплодируют. Темнота крошится, мелется в муку под Юркиным взглядом. Подумать только, темно ведь, как в гробу, а радужку эту с осколками и бритвенными краями все равно видно. Режет, точит, выворачивает в хруст. Юра, Господи, остановись. Никифоров себя настоящими Помпеями чувствует за часы до последнего дня. Пепел только с неба сыпется, как блестки, конфетти. Ловит их руками, растирает между пальцами, пачкает кожу нефтяными тяжелыми узорами. И так тихо вокруг. Через сотни лет найдут — такого же, глупо стоящего у самого подножья вулкана с пеплом в легких и глазницах. Потом напишут про него, как про великий феномен. - Нет. Можно было не отвечать, и так понятно. Юра. Целая родная Вселенная с гвоздями вместо звезд. Так вон и торчат, светятся, кожу рвут. Ртутное проклятие, залитое в душу доверху. И ни вдохнуть, ни двинуться. Что мелким совсем был, Виктора, уже вроде взрослого почти, припечатывал, как это окно на кухне, что теперь, когда в этот взгляд бы шагнуть, как в колодец. Ух — и ты пропал без вести. «Не теряйте надежду», - скажут родственникам. Прости, мама, прости, родная, что-то, видать, не так пошло с этой жизнью. Плисецкий вдруг слазит с подоконника, на который примостился, как кот, делает три широких шага до сидящего на стуле Виктора и резко опускается перед ним на колени. Никифоров даже не разделся, как пришел — так и сидит в бежевом пальто, съехавшем с одного плеча, и в криво повязанном кремовом шарфе — Юри на Новый Год подарил. Боже мой... Пальцы у Юры, как раскаленное железо. Непонятно, то ли настолько горячие, то ли настолько холодные. Гладят по щекам, по уже заметным морщинам, проходятся по сухим губам. Не разреветься бы сейчас, а то получится совсем уж некрасиво. Маска, маска, где маска вселенского спокойствия и благополучия, когда она так нужна? Ты моя маска. Я же тебя, сколько помню, ношу, не снимая, ты уже врос в каждую клетку и корни пустил до шейных позвонков — выдерни, и хребет переломится к ебаной матери. - Ч-ш-ш-ш, - Юра даже губ не размыкает. Успокаивает? - Что, вот так вот, да? Ты, оказывается, еще и сильнее меня, да, Плисецкий? - Виктор смеется. Плакать бы, обнимая, прощения просить, а он смеется, как придурок. Душа, похоже, совсем прогнила, с таким дерьмом даже в ад не пустят. Юра не улыбается. Лицо спокойное, белое, как неживое. Если бы не глаза его и губы с трещинками, Никифоров бы перекрестился. - Пора выздоравливать. Обоим. Хорошо? - говорит, как топором рубит по пальцам. Нет, сразу по голове — череп в крошки. Кивать и кивать. Кивать и кивать. Кивать и делать вид, что не в твоих легких, не под твоими ребрами сейчас кто-то удавился, спрыгнув с табуретки. И стало так тихо. - Юрка, ты на привидение сейчас похож. На черта из табакерки. Белый весь. Знаешь, сколько я уже всяких снов с тобой видел, но такое впервые, - получается как-то сипло, со всхлипом на слове «табакерка». - Это потому что темно. А сейчас будет еще темнее, - непонятно отвечает Юра, тянет на себя за пальто, почти роняет со стула, кутает в свои руки — длинные и тонкие — вжимает в грудь. От пола холодно. Мир выключается со звуком старого советского телевизора. Даже красная лампочка гаснет. Все. Вот так примерно и выглядит пустота. Темнота. Тишина. И спокойствие. Прав Юра оказывается — не видно ничего. Только дыхание его ощущается да ребра под пальцами. Давай, Никифоров, вдох-выдох, как когда еще только все начиналось и на тебя акушерка смотрела с нечитаемым выражением на лице. Заново-заново. Юрка угловатый, родной, все же теплый, а не холодный, как казалось. Сильный, бесконечный, как звездные дороги, утягивающий в черные дыры и их же умело латающий. Вселенная, как она есть. Межгалактический Санкт-Петербург — одновременно для всех и ни для кого. Любимый город с замком амбарным на платиновых воротах. Дальше — только по приглашениям. Виктор не целует и ни за что не будет, просто прижимается к коже, к футболке, путается озябшими пальцами в волосах, дышит через раз. - Прости. - Ладно. Все уже, Господи. Все, - кивает Юра — это Виктор чувствует затылком, в который пару раз упирается чужой подбородок. Метель моя стылая. Метель. Убаюкала, укрыла, заморозила, снегом напоила. Юра утыкается носом Виктору в волосы, наконец-то всхлипывает. Сильный, но зато живой. И слава Богу. Так и найдут. В Помпеях, пеплом занесенных, в нем и похороненных. Лет через сто или двести. А пока сердце бьется, темнота рассеивается, Петербург играет сломанной, но звучной скрипкой. «И был, как паралич, тот вечер», - как у Пастернака в «Последнем дне Помпеи». У Виктора последний день метели. И тишина под ребрами. Тишина.