Метель

"Tu sembles t’émerveiller, de ce monde insensé"* Когда кошка падает, она приземляется на лапки. Это знают даже маленькие дети, которые очень любят тискать животных, чтобы потом отшвырнуть от себя подальше - посмотреть, что будет. У Виктора уже давно настоящий чемпионский разряд по бросанию кошек с высоты собственного роста, в прыжке, с балкона четвертого этажа, со слепящей глаза рампы в Ледовом. У Юры, как ни странно, крыльев нет - только возможность перевернуться в полете и упасть "правильно", чтобы не сломать себе к чертовой бабушке кости. И "Агапэ" тебе станцую, и у балетного станка растянусь так, что и Барановская молча кивнет, и приземлюсь тихо, что никто даже не проснется. Сколько ни истери, ни молись, ни взвешивай "за" и "против", ни бегай к психоаналитику, который сам после твоего ухода тянется за коньячком во фляжечке, есть вещи, которые никогда не изменятся. Млечный Путь в августовские ночи, например, который выглядит так, будто кто-то не выдержал и захотел стереть неровно нарисованный рисунок. Полоса все равно осталась. Пятно на покрывале - не выведешь. Порошок или кипячение, Никифоров? Плисецкий сидит на разобранном диване, подогнув голые ноги под себя и обнявшись с огромной кружкой кофе. Виктор ушел еще ночью, оставив его с Юри в своей квартире. Поцеловав перед этим так, словно и правда хотел стереть с планеты, убить нахрен, вырвать с корнем, чтобы после него еще сотню лет ни единого намека на жизнь не появлялось - потом только экспедиции слать, как NASA на Марс. Юра смотрит на приоткрытое окно, из которого нещадно сквозит стылым влажным ветром, и не думает ровным счетом ни о чем. Сердце бьется ровно и спокойно, несмотря на ударные дозы кофеина. Юри все время удивляется, как в мелкого и хрупкого, как само сердце фигуриста, Плисецкого влезает такое количество кофе, причем без последствий. В целом, Кацуки много чему удивляется, только молча, и Юра ценит в нем это качество чуть ли не больше всего. Юри выходит из спальни, не задавая ни единого вопроса, идет на кухню и о чем-то по-японски общается с брошенным Маккачином. Похоже, Витя решил перейти с кошек на собак - так сказать, повышение квалификации. Квартира сейчас напоминает животный уголок в каком-нибудь детском приюте, где из реально живого только молчаливая канарейка в клетке. А тут даже канарейки нет. Наверное, от этого все беды. Кацуки ходит босиком - тихо, очень тихо, как привидение. И это тоже странно - Плисецкий думал, Юри в Питере будет мерзнуть, но тот будто не замечает, что по паркету разве что поземка не вьется, а окно не закрывается из принципа. Юра за ним молча наблюдает: как он убирает коллекцию из не до конца опустошенных бокалов, стаканов и кружек из-под минералки, чая, кофе, еще какой-то бурды по всей гостиной, как поправляет занавеску, снова игнорируя сквозняк, как гладит жмущегося к нему пуделя. Посмотрите на это создание - ему мир на голову свалился и еще сверху попрыгал пару раз, а его больше заботит колтун шерсти на собачьем брюхе, чем собственный разбитый череп. Плисецкому все больше и больше интересно, где Юри прячет этот переключатель, который делает из него коротнувшую линию электропередач. Когда Кацуки на лед выходит, во всем квартале свет вырубает до утра, будто ураган прошелся и деревья повалил. Стихийное бедствие, эвакуируйте детей и котов, держитесь подальше от крыш и балконов. То закрытая, ничем не примечательная раковинка на берегу, еще и в песке вся, в тине, то такая бесконечная красота - как мелкие звезды по небу рассыпали бисером. Млечный Путь со своими точками-песчинками, который при ближайшем рассмотрении вовсе не белесое пятно на небе, а целая гребаная галактика. Не сотрешь, Виктор. Не получится. Тебе с этим жить. Юри неслышно подходит к замершему на диване Плисецкому - белому и хрупкому, как фарфоровая статуэтка. Кошки, конечно же. Если падает - перевернется, не впервой. Больно не будет. Ну, или почти не будет. Юра поднимает на него свои глазищи в пол-лица, смотрит, не моргая. То, о чем им бы, может, стоило поговорить, только проходится между ними электричеством. Короткое замыкание, выбитые пробки. Тащите свечки - будем играть всю ночь в покер и пить кислый брют. У Кацуки такой мягкий и темный взгляд - в нем бы спрятаться, как в тени, и отдохнуть. Юри гладит Плисецкого по голове, проходится подушечками пальцев по лбу у самой линии роста волос, убирает выбившиеся прядки с лица, зачесывая их назад. Спрашивает: - Хочешь еще кофе? По полу так и гуляет ветер, обнимая голые ноги. Забудь, Господи. Забудь ты уже нас обоих.