(не) обещай помнить

      Юнги не возвращался больше в квартиру Чонгука после того случая; острыми занозами вонзались в кожу подушечек пальцев воспоминания и вспышки болезненного момента осознания. Он растворялся в шуме улицы и толпе, его окружавшей, это было обезболивающим, так было легко — он не знал их, они не знали его, но он в какой-то степени полагался на них, опирался, как на стеклянное окно в двери общественного транспорта, холодное и твердое, от которого потом спина нещадно ноет. Ноги не шли домой, как бы холодно и одиноко ни было, и зубы стучали мелкой, остервенелой дробью, но Юнги не сдавался. За эти несколько месяцев совершенно бессмысленного существования он обошел все улицы, грязные, пахнущие помоями закоулки и заброшенные парки. В поисках чего — и сам не знал.       Ночами он озвучивал какие-то низкопробные компьютерные игры и получал копейки на свою банковскую карту; этого хватало, чтобы кое-как сводить концы с концами и оплачивать счета за квартиру. Именно тогда у него и появилась мысль сдавать квартиру кому-нибудь, а самому снимать комнату — выходило дешевле и практичнее. И, к тому же, хотелось до трясучки сменить окружающую обстановку.       — Хён?       Юнги продолжает, шаркая ногами, направляться в сторону автобусной остановки, игнорируя голос за спиной.       — Хён, прекрати. Я знаю, что ты меня слышишь.       Юнги резко останавливается и все-таки нехотя оборачивается.       — Тэхён-а.       Глаза у него какие-то впалые и посеревшие, то ли это освещение такого, тусклое, матовое; он немного похудел, сгорбился, и волосы у него теперь светло-русые, переливающиеся в тусклом свете уличного фонаря золотом колосьев ржи.       — Будешь удивлен, наверное, но я скучал по тебе, Юнги-хён.       Слова впиваются под ногти острыми лезвиями.       — Я тоже рад тебя видеть, — выдавливает из себя старший.       — Почему ты ушел, ничего не сказав? — Тэхён не медлит с главным вопросом, мучившим его.       — От ответа мне не уйти, как я понимаю? — Юнги присаживается на краешек бордюра и надевает капюшон серого худи.       — Ну, я хотел бы знать правду.       — Я тоже, — Юнги нервно проводит языком по внутренней стороне нижней губы, кладя за ухо сигарету.       — Это ... — жмется Тэхён, — это из-за моего отношения к Чонгуку-а?       — Из-за ваших отношений, — делает поправку Юнги. — Нет, забей. Я и сам не знаю.       От каждого "забей", сказанного Юнги, хочется забить гвоздь себе в черепную коробку, а еще лучше — несколько. И без промедления.       — Меня просто переклинило. У тебя бывает такое?       — Какое? — спрашивает Тэхён.       — Ты просто не можешь, как бы тебе ни хотелось. Причин, которые можно было бы назвать, не было, но и приходить как раньше я не мог. Я то ли заебался, то ли просто мне нужно было сменить образ жизни. Сказать, что я жалею, тоже не могу. Мне все-таки стало немного проще. И, думаю, дело не в вас. Вы просто оказались рядом. Мне правда жаль, если заставил вас думать, что это ваша вина.       — И что ты делаешь теперь?       — Да ничего особенного. Раньше тоже было ничего, если честно, но сейчас это ничего немного другое.       Тэхён опускает голову и смотрит на порванные кеды Юнги.       — Держаться вместе легче. Мы всегда будем рады тебе, хён.       — Да, я знаю, — хмыкает он.       — Ты все знаешь, но делаешь по-своему. Это твоя принципиальная позиция?       — Кто знает. Я делаю то, что само делается. Не хочу принуждать себя к чему-либо.       Тэхёну хочется разозлиться, но разве можно злиться на Юнги? Наверное, больше, чем он сам, на него никто никогда не злился.       Юнги странный всё-таки.       — Нет, правда. Я иногда думаю, что зависать с вами было не так уж и плохо, и ноги идут в сторону электрички, но я связан. Крепко связан, и распутаться вряд ли смогу.       Да что ты, Мин Юнги, в конце концов, несешь вообще? У самого уши не вянут от этого романтизированного бреда?       — Связан кем?       — Собой же, наверное. Не знаю. Сложно быть таким, Тэхён-а, если бы ты знал. Хочу повеситься в своей одинокой грязной квартире холодными вечерами.       — Тебе помочь с уборкой, хён?       — Это я образно.       Молчание требуется им обоим, чтобы проглотить слова, вертящиеся на языке, но не срывающиеся с уст.       — Вроде же бы мы трое так похожи, да, Тэхён-а? Я часто думал об этом. Нашим родителям было плевать. И твоим, и моим, и его тоже. Наверное, больше всего. Им плевать, с кем мы связываемся, во что одеты, что едим, где спим, кем растем, в конце концов. Мы — сорняки, мусор, не нужный даже самым близким людям.       — Ты правда так думаешь? Не ёрничай. Ты никогда не стал бы считать себя мусором или отбросом. Ты всегда ставил себя выше других людей.       — Все равно я отброс по жизни, — цедит Юнги и подносит к губам огонь зажигалки.       — Ты ничуть не изменился за эти месяцы. Ты невозможен, — горечь выжигает слова, сказанные Тэхёном.       — Знаю, — выдавливает из себя Юнги и выламывает кисть руки до звонкого хруста.       Он ненавидит этот звук, но делать так любит.       Юнги терпеть не может звук хруста костей, но мечтает, чтобы однажды с надломом хрустнула его шея. Как-нибудь. Попозже, но обязательно.       — Заходи как-нибудь. Он тоже хотел бы тебя увидеть.       Юнги поднимает глаза и смотрит вслед отдаляющейся фигуре Тэхёна. Зачем они с Чонгуком были посланы в его жизнь? Есть ли в этом хоть капля смысла, или это всего лишь случайность и ничего более? Юнги мечтал встретить свою родственную душу и, пока смерть не разлучит их, слоняться вместе по ночным улицам, виснуть друг у друга на плечах, дышать перегаром, пинать пустые банки и, черт возьми, пытаться быть счастливыми, насколько они смогут себе позволить.       А, может бы, он уже мёртв. Давно мёртв.       Да и кому нужен Юнги с его единицей? Люди бегут от него, как ошпаренные, только узнав, что их числа парные.       Юнги, наверное, слишком эгоист, но он хочет, чтобы кто-то ради него пожертвовал хоть одним днем. Одним днем для Юнги, но целым годом для того человека. Неужели он не достоин даже такого маленького одолжения? Неужели люди так жаждут жить, раз так отчаянно цепляются за отведённое им время? Видимо, да.       Кошка игриво извивается, прогибает спину и приглушенно мурлыкает и смотрит на Юнги внимательными зёлено-янтарными глазами. Он проводит рукой по ее загривку против шерсти и легонько треплет кота за ухом, отчего тот прикрывает глаза и опускает голову.       — Тебе холодно, наверное. И голодно. Вон ты какая худая, — говорит Юнги, подпуская замерзшее животное к себе ближе.       Кошка мурлычет, словно соглашаясь.       — Хочешь жить со мной?       Он, вообще-то, кошек не очень любит; но компания пушистого зверька все-таки лучше, чем глупое и гордое одиночество. Денег у Юнги мало, но кот вряд ли будет много есть. И он тёплый, а Юнги не хватает тепла. Хотя бы физического.       Кошка, точнее, котёнок (он маленький еще совсем), сворачивается полукругом молодого месяца возле парня и закрывает глаза. Юнги кладёт руку на исхудавшую спинку и ощущает тепло вздрагивающего дыхания. Каждое ребрышко можно нащупать. Наверное, бедное животное давно без нормальной еды.       — Пойдёшь со мной?       Котёнок поднимает глаза, словно в знак согласия.       — Хорошо.       Не глупо ли разговаривать с животными?       Точно не глупее, чем с некоторыми людьми.       Юнги берет кота и прячет под кофту. Тот царапает коготками кожу, и парень нехотя улыбается.

***

      Юнги спустя пару недель назвал котёнка Царапкой; до этого он окликал его просто "кот". Такое имя было дано им неспроста — руки у Юнги были изодраны и покрыты тёмно-алыми длинными царапинами. Ноги, кстати, тоже.       Царапка любил уходить гулять через открытое окно и порой не возвращался по несколько дней. Но возвращался он всегда.       — Каков ваш опыт работы с людьми?       Собеседования — мерзкая штука. Особенно вопросы, которые тебе задают на них.       — Небольшой, но есть, — увиливает Юнги.       — Вы не написали в резюме о ваших предыдущих работах. Это ваша первая работа? Вы, кажется, студент. Где-то учитесь?       — Д-да.       — Хорошо, — вздыхает немолодая женщина, пытаясь выискать что-то в несметном количестве бумаг.       Ничего хорошего.       — Вы написали, что хорошо контактируете с людьми и можете найти подход к каждому.       Под чем, чёрт возьми, он писал его?       — Так и есть, — выжимает улыбку Юнги. — Я хорошо общаюсь с людьми. Вы даже не представляете!       Насколько он сейчас убого и неестественно выглядит?       — Верим мы вам, верим.       Его, видимо, жалеют, но на работу принимают. Месяц — испытательный срок. Теперь Юнги должен донимать своих знакомых и предлагать им какую-то вонючую дешёвую косметику. Менеджер по продажам. Даже звучит мерзко.       Он идёт по улице и думает, что это говно ему даже предложить некому. И чем он думал, когда шёл на собеседование?       Царапки нет уже неделю. Юнги кажется, что он и не вернётся.       Немного по-другому он ожидал свою новую жизнь, о которой, если уж быть совсем честными, он мечтал давно. Даже котёнка взял, а для него это серьезный шаг.       Царапки нет больше месяца. Юнги оттягивал переезд и всё никак не давал согласие тем, кто собирался снимать его квартиру; вдруг кот вернется, а его здесь не будет?       Проходит еще две недели, и Юнги полностью решает квартирный вопрос. Теперь у него всего лишь комната, но это дешевле и удобнее. Заодно соседям по коммуналке можно предложить этот низкопробный товар по "лучшей цене".       Юнги распечатывает объявления о пропаже котёнка с новым адресом и развешивает по всему городу. Только фотографии у него не было, поэтому пришлось нарисовать кривую кошачью морду, издалека смутно напоминавшую Царапку и детально описать животное, насколько это возможно.       Но никто не позвонил и не пришёл.