(не) обещай помнить

ㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤдорога мой дом, небо моя тетрадь       Юнги просыпался посреди ночи от собственных мыслей, выедавших изнутри едкой шипучей смесью не дающих покоя вопросов — в основном "зачем" и "почему". Зачем он тратит кучу собственного времени на посторонних людей, на которых класть он хотел, по сути, и почему он не может бросить это бредовое занятие, как вредную привычку (хотя он и их бросить не сможет, даже если будет честно пытаться, никого не обманывая). Чонгук болезненно-бледный и несколько безвольный, слишком мягкий и доверчивый, чтобы выжить в этом мире, а Тэхён чересчур безрассудный, жаждущий хлебнуть авантюры; только вместе они, пожалуй, смогут сохранить друг друга и ту тонкую химию антиматерии, что между ними видно невооруженным глазом. А еще есть Юнги, который сам не знает, чего хочет от жизни, кем ему стать, чтобы ощущать в себе что-то кроме острой тошнотворной пустоты и голода, кто он вообще есть и на что ему завтра купить самый дешевый сухой завтрак в супермаркете.       Отопление дали слишком поздно, поэтому спать до самой зимы приходилось едва ли не в куртках. И даже чашки обжигающего губы горького чая не согревали; от них лишь проходили горячие волны по всему телу, тут же исчезающие, как призраки в заколоченном доме на краю леса. Тэхён часто ночевал у Юнги, но тот дал ему понять, что такие ночевки не одобряет. Тэхён хотел забрать к ним еще и Чонгука, но Юнги хватило прикрикнуть всего раз, чтобы младший все понял.       — Не надоело еще играть роль матери Терезы? Не противно?       — Опять несешь чепуху, хён. Ты сам такой.       — Нет, — фыркает Юнги и кладет ноги на стол. — Я всего лишь дерево на вторых ролях, а геройствуешь здесь только ты.       — Не пытайся уколоть меня, хён, я знаю, что ты внутри мягкий, как плюшевая игрушка. Медвежонок. Медвежонок-хён.       Юнги морщит нос и лезет в шкаф.       — Мало того, что ты приходишь ко мне ночевать без предупреждения, так еще и тыришь мою еду? — хлопает дверцами Юнги и раздраженно смотрит на Тэхёна.       — Хён, у тебя нечего тырить. Шкаф был пустой, когда я пришел.       Юнги хочет что-то сказать, но передумывает и лишь тяжело выдыхает, закрыв глаза.       — Оденься. Дома холодно, как на улице, — наказывает он младшему и выходит из кухни.       Чонгук очень стесняется Юнги, робко говорит "х-х-хён", чуть-чуть заикаясь, и ему стыдно рассказывать о том, как над ним издеваются в школе. Юнги все-таки старается смотреть на него без издевки и презрения, но второе никуда не исчезает; он презирает безвольных людей. И в то же время старается не презирать Чонгука, ведь он вроде бы пытается ему помочь. Только с Тэхёном, разумеется.       — Разве тебя не учили в детстве, что бяку в рот брать плохо? — со скрежетом смеется Юнги, развалившись в кресле. Дома у Чонгука часто до позднего вечера никого нет, поэтому они собирались у него почти каждый день. Юнги поначалу сопротивлялся, но делать ему все равно было нечего. — Родители не говорили?       — Хён, — цыкает Тэ.       — Я не знал, что все так получится, — бормочет Чонгук, — если бы знал, то, конечно, не стал бы пробовать.       — Глупый ты, Чонгук-а. Все, что я могу тебе сказать.       — Ты уже говорил, хён.       — И скажу еще. Если не нравится, могу вообще уйти.       Юнги замечает взгляд Тэхёна и замолкает. Тяжело. Он ковыряет ногтем старые бледные обои и вяло качает ногой. Слова застревают в глотке. Хорошего ничего Юнги сказать не может, поэтому молчит; но царапающее молекулы воздуха молчание может прошептать гораздо больше, чем самые громкие слова, выкрикнутые разодранным до красноты горлом в рупор. Чонгук не выдерживает этой тишины и идет на кухню варить хёнам кофе, хотя они даже и не просили.       Все началось с безобидного курения дешевой травки, щедро предложенной одноклассниками; Чонгук, будучи кем-то вроде тихони-изгоя, согласился, втайне желая сблизиться с самой крутой компанией, при виде которой, честно говоря, у него еще с начала средней школы коленки подрагивали. Он одновременно испытывал страх и растущее внутри возбуждение, от которого мгновенно взлетаешь на небеса; уровень адреналина в разгорячённой крови поднимался до предела. Потом были компрометирующие фотографии, развешанные по всей школе и выложенные в интернет. Вот это — Чонгук с жалким видом и мокрым кляпом во рту, вот — он, лежащий связанным на крыше почти без одежды, а здесь он в подвале, прицепленный наручниками к грязной батарее и накуренный в хлам. А в глазах у него не то мерзкое липкое удовлетворение, не то поблекший, тщательно скрываемый стыд, не то горькое желание умереть, просьба перерезать глотку — как можно быстрее и без мучений, от которых уже тошно.       Тэхен совершенно случайно нашел шприцы в комнате Чонгука. Младший молчал, словно воды в рот набрал, но через пару часов разрыдался и рассказал все с самого начала; после этого рассказа плечо Тэхёна было насквозь мокрым от солоновато-горьких мальчишечьих слез.       Чонгуку нужна была доза, и Тэхён с тяжелым сердцем и подрагивающими руками доставал ее для него. Он не знал, что делать. Он пытался вытащить Чонгука из ямы, в которую сам же его толкал; наверное, поэтому он и позвонил в тот вечер Юнги. И это была не тоска, это чувство ничего не имело общего с безразлично-туманным "тоскливо", как сказал Юнги. Это было отчаяние, отчаяние, колющее все тело до самых кончиков пальцев.       Родители Чонгука выпивали и мало интересовались жизнью сына, которая в это время катилась куда-то вниз — верно, быстро и стремительно. Тэхён сидел у младшего допоздна; они смотрели какие-то фильмы на маленьком телевизоре, стоявшем в комнате Гука, укутавшись одним одеялом на двоих — местами рваном, но все равно теплом и мягким, как и их объятия, горячие и искренние. Чонгук робко брал руку Тэхёна одними пальцами, едва касаясь, стесняясь посмотреть старшему в глаза. Тот целовал его куда-то в шею, а потом Чонгук засыпал на его плече.       Юнги постоянно чувствовал себя инородным органом, атавизмом, непонятно как оказавшимся здесь, с ними. Он говорил Тэхёну, что помощь, которую он пытается оказать Чонгуку — сплошная медвежья услуга. Тот отвечал, что он копит деньги на лечение в стационаре, и совсем скоро все будет хорошо. Совсем скоро.

***

      — Хён, я всегда мечтал, чтобы мы были соулмейтами. Ну или не были ими на самом деле, но числа чтобы были парными.       У Тэхёна число 15, у Чонгука — 229.       Пальцы Чонгука соприкасаются с пальцами Тэхёна; они сидят вдвоем в кресле, укутавшись терракотовым пледом, в этом маленьком уютном теплом мире, сузившемся до них двоих.       — А если бы мы правда ими были? Мы могли бы рано умереть.       — Мы и так можем, хён. Я точно.       — Не говори такого. Я тебе помогу.       — Мне жалко тебя, хён. Ты убиваешь все свое время на меня, а я ничего не могу дать тебе взамен.       — Я лишь хочу, чтобы ты был рядом со мной и с тобой все было в порядке, — шепчет Тэхён и проводит пальцем по щеке Чонгука, немного шершавой.       — Я и в порядке — две несовместимые вещи, — усмехается Чонгук и прижимается к старшему. — На самом деле я тоже не хочу, чтобы ты уходил. И Юнги-хён тоже. Вы оба мне очень дороги.       — Я бы дал тебе миллион обещаний, если бы был уверен, что сдержу. Но я не хочу давать их. Я просто постараюсь сдержать их.       Чонгук тычется носом в тэхенову шею и вдыхает аромат его волос; тот в ответ покусывает мочку его уха, осторожно и бережно. Рука младшего проскальзывает под толстовку Тэхёна и проводит по его спине. Тэхён наклоняет голову Гука и покусывает его губы и шею, чем заставляет его тихо стонать, блаженно прикрыв глаза. Их ласки похожи на игру двух котят, шуточную и серьезную одновременно.       Футболка Чонгука летит на пол, а следом за ней — толстовка Тэхёна.       Чонгук приоткрывает рот и позволяет мокрому языку Тэхёна проникнуть внутрь. Чонгук еще ни разу в жизни не целовался. Это его первый поцелуй. Все, чем была занята его голова в тот момент — первый ли это поцелуй хёна?       Юнги пришел немного раньше, чем планировал; он пытался найти работу, но собеседование прошло неудачно. На собеседовании сказали, что у него нет опыта работы с людьми, но Юнги знал, что у него по лицу видно, что он абсолютно проебанный по жизни, и это не лечится.       Дверь в квартиру была открыта, и он вошел внутрь, не постучавшись. Внутри было подозрительно тихо. Дверь в комнату Чонгука была закрыта.       Он, не разуваясь, прошел по коридору и прислушался к тому, что происходит в комнате. Спустя пару минут он вышел из квартиры навсегда.       Он сам не знал, что чувствовал в тот момент, когда услышал приглушенный шепот и несдержанные тихие стоны за дверью. Не обида, не ревность, нет. Ничего, что было бы похожим на эти простые чувства. Это будто назревало в нем долгое время, а потом вышло наружу; тот случай был всего лишь тем, что дало всему накопившемуся выйти.       Треск в грудной клетке нельзя заглушить ни сигаретами, ни алкоголем, ни мимолетными связями, от которых наутро блевать хочется несколько часов подряд, безостановочно. Юнги понял это, лишь попробовав все пункты из списка. Он вновь открыл крышку фортепиано и нажал на клавишу — звук одинокий и пустой. Прямо как он сам. Но в этом было его единственное спасение — спасение в самом прозаическом и возвышенном смысле. Ему надо было жить — жить на что-то и чем-то. Запутавшись в паутине собственных чувств, исканий и мыслей, он пытался отдать их через сердце и руки музыке, чтобы страдала она, а не он. Становилось легче, чуть-чуть, но все-таки легче. И даже просыпаться по утрам стало немножко проще.