Отравление (Тео/Лиам)
26 октября 2017 г., 15:47
Всё сильнее страх, всё сильнее боль. Это страшный сон, это нервный вой. У меня не хватает сил — зачем ты меня отравил?
Тео — ублюдок, бесспорно. За его пробитой душой числится пара-тройка жестоких убийств, по таким, как он, небо панихиду не устраивает, в цвет скорби не окрашивается и слез не роняет. У Тео жизнь кусками откалывается, он успевает лишь немеющими пальцами воздух царапнуть и почувствовать горячие ладони на груди. Воздух в легких вязнет, но Рэйкен все же через силу выдавливает задушенное: «Ненавижу, блять, понедельники». Над ним склоняется мальчик с глазами самого синего льда, дрожащими пальцами рану зажать пытается — а самого колотит, словно спину аконитом прожгли. Когда по венам потянулись щупальца гремучей боли, Данбар лишь губы до крови кусает, а Рэйкен смотрит удивленно и чертовски печально — где же мы раньше были, где? Оборотень не замечает, когда слух перестает улавливать слабое сердцебиение — с ненормальным усердием вдавливает ладонь в грудину, словно пытаясь кости проломить. Пожалуйстатольконеэтопожалуйста. Это не должно закончится так, только не так — Лиам шепчет «будь живым» посеревшими губами, мертвой хваткой цепляется за мокрую от крови футболку на Тео и, качаясь из стороны в сторону, пытается понять, что только что произошло. Картинка рассыпается, раскисает, как первый снег под ногами — Данбар бессмысленно взглядом цепляется за предметы вокруг него, чтобы не слететь в кювет собственного остекленевшего сознания. Из глотки рвется болезненный вой, а на светлые волосы налипает густая кровь, когда оборотень прижимается лбом к груди Рэйкена. А потом что-то внутри щелкает, датчики зашкаливают и воздух замерзает внутри. Легкие трескаются и разрываются, а ребра наружу выворачивает, вместе с осколками сердца. Лиам не слышит ни криков, не видит, что происходит вокруг, его тишина оглушает — он смотрит на застывшую горечь пополам с нежностью в холодных глазах, и, стараясь не замарать лица Тео кровью, проводит рукой по векам, задевая ладонью пушистые ресницы. И тут его срывает, словно где-то до упора нажали на педаль газа — Лиам, слезами давясь, едва губами касается чужого лба, Лиам даже не воет — голос сорван окончательно — он лишь скулит и безысходностью захлебывается. Блядский придурок. Рэйкен говорит Данбару, что не собирается за него умирать, привычно скалясь и поигрывая бровями, а потом подставляется под пулю ради него. Перед закрытыми глазами алыми всплохами гнев искрится, но тело не слушается, лишь предательски болит и не позволяет с колен подняться и рвать, рвать когтями чью-то плоть, крошить кости в итак окровавленных пальцах и превращать в месиво того, кто сделал это с Тео. Мягкая ладонь осторожно касается плеча Лиама, у Мелиссы темно-карие глаза пониманием светятся и заботой. У Данбара плечи безвольно опущены, голова кружится, а боль поет, распадаясь на разные голоса. Он её выкричать, выхаркать пытается, мелко вздрагивая в теплых объятьях Мелиссы.***
Лиам просыпается на следующий день, не помня, как он оказался в собственной кровати — вроде его из больницы Скотт выволок — оборотень шатается, хватаясь за дверные косяки, словно перепивший мальчишка. У Лиама внутри поселилось что-то скользкое, мерзкое, чему он даже названия дать не может. Оно изнутри терзает, ворочается тяжело и бьет по обожженным нервам. Он идти не может — сползает по холодной стене, колючий воздух глотая и обдирая глотку. Ему подкожно ввели запах сосны и морского бриза, ведь ими так сильно пахли раньше его волосы. Ему внутривенно — его вечную иронию в голосе, неправильно скроенную улыбку и случайные касания холодных рук. В памяти выстрелами — кадры того, что уже не вернется, того, что могло бы быть и уже никогда не будет. «Я не собираюсь умирать за тебя, Данбар». Какого тогда черта, Тео, какого черта?! Ему кажется, вот сейчас за его спиной раздастся насмешливое: «Ну и что ты здесь улегся, на кровати спать уже не прикалывает — волчья сущность требует подстилки и места у батареи?» Ему кажется, что в дверном проеме его тень — стоит только взгляд поднять… Ему кажется, что если мир сейчас взорвется, то он даже не заметит этого.***
А сейчас спустя… а сколько времени прошло? Разве тогда время не остановилось? А сейчас Лиам ненавидит понедельники до стертых костяшек — при способностях оборотня надо постараться, но он справляется, хоть с чем-то справляется. А сейчас он чувствует себя разбитой елочной игрушкой — цветастый калейдоскоп, что назад уже никогда не склеить, блестит под подошвами и вызывает лишь сочувственные вздохи. Для него сейчас всё — искусственное, пластмассово-резиновое, его мир замкнулся на смерти Рэйкена и теперь искрит проводами, чтобы никто не посмел подойти близко. Для него кошмаром — стеклянная реальность, его сны — поцелуи со вкусом мятной жвачки и шоколадных конфет, что так любил Рэйкен, крепкие объятия, до смещения позвонков и то, как они крепко за руки держатся, закаты провожая — спасают. Рэйкен теперь — яд, который глупое сердце вместе с кровью по венам гоняет, Лиам травится им, позволяя отчаянью заполнять внутренности, с каждым днем всё безразличнее глядя на мир. Данбар отравился чужой смертью, вот только от такого отравления лекарства не придумали. Поэтому он начинает этот день в обнимку с бутылкой коньяка и с желанием кому-нибудь сломать шею. Потому что это — очередной понедельник.
