На самом деле

      Щелчок — свист — стрела попадает в предплечье и Рэйкен хрипло хохочет. — Плохая, плохая девочка, — скалится — улыбка рваная рана, а небо над ними разделено надвое грозовой полосой. Воздух густеет, становится темно-синим от застывшего напряжения. Кажется, их сейчас в клочья раздерет вместе с наэлектризованной атмосферой.       На Арджент выцветшее платье в цветочек болтается, как на вешалке — из-за отсутствия рукавов руки словно обглоданные кости — девочка-скелет, кажется, что только дунь на неё и рассыплется в прах.       У охотницы зрачки — плавленый антрацит, она заходится в очередном приступе кашля и ненависти ко всему живому — ломает ногти о стальные прутья в надежде содрать алый лак. — Зачем? Рэйкен вяло уклоняется от еще одной стрелы и пожимает плечами — ему бы пальцы вплетать в черные волосы, что стали жесткими-жесткими от плохой воды и отсутствия кондиционеров, ему бы гладить тонкую бледную переносицу и целовать в висок, все еще хранящий легкий запах лаванды. Но он лишь смотрит на полуживую Элли и молчит, натягивая напряжение меж ними до предела — одно неловкое слово или движение и все рухнет, взорвется к чёрту. — А тебе что, мертвой быть нравится? Истерика пульсирует, затягивается под подбородком, девушка на пол оседает куклой поломанной и запястье до крови кусает, чтобы не разрыдаться в голос — Тео ведь её с того света вытащил. Тео ведь по другую сторону баррикад от её стаи Скотта. Тео ведь мудак похлеще Питера будет. Тео, кажется, ей нравится настолько, что бессонными ночами, немного бредя, она представляет как руки сильные гладят тонкие пальцы, как они улыбаются друг другу, глядя очередной сопливый фильм, как она ладошками холодными проводит по оголенному торсу и ниже, ниже… Арджент клацает зубами и взгляд от Рэйкена отводит, потому что так нельзя. Потому что он — враг, чужой, настолько лишний в этом теперь уже неправильном мире, что хочется выцарапать его из собственного сознания и вновь лежать на пропитанной её же кровью земле. Потому что это не жизнь — ловить в глазах напротив осколки бледного неба, которое она не видела уже недели три; нырять в чужой омут, в отчаянной надежде на то, что его черти оставят себе её жалкую душонку (она хоть воскресла-то с душой, или это по закону не предусмотрено?). Тео подходит так близко, что в нос бьет горький запах миндаля. Тонкие пальцы почти робко касаются щели между прутьев — Эллисон дотрагивается дрожащими руками до холодных подушечек пальцев и забывает на секунду, как дышать — легкие рвет от глухого отчаяния. Нельзя, нельзя. Щелчок — свист — охотница второй рукой засаживает нож под ребра на три четверти, хрипло смеется, слушая тихий мат Рэйкена и любуется расплывающимся багровым пятном на сером свитере. — Надо было отобрать твои игрушки, — щурится, ухмыляется дьявольски, но даже не думает отходить, несмотря на то, что у маленькой брюнетки целый арсенал в распоряжении — Арджент превращается в одно сплошное сердцебиение и еле сдерживается, чтобы не прошептать сухими губами: «Прекрати быть таким идеальным, пожалуйста, я тебя ненавижу». По телу крупная дрожь — пальцы Рэйкена меж её, кровь хлещет на кафельный пол, а у Эллисон слезы жгутся в уголках глаз, потому что это чертовски не-пра-виль-но. — Я нравлюсь тебе, Арджент, — не вопрос даже, утверждение. — Тебя сильно зацепило, Тео. Я тебя не-на-вижу, — девушка лжет, глядя прямо в глаза. Лжет, как и всегда. И себе, и ему. Вот только в этот раз не поверит никто.