Мир в ореховой скорлупке

Я хочу знать, что ты чувствуешь. Смятение? Обиду? Боль? Непонимание? Может быть, стыд? Ты чувствуешь презрение ко мне? Тебе хочется ударить? Накричать? Хочется прогнать вон и вычеркнуть навсегда из своей жизни? Давай, сделай это. Будь мужиком! У меня это не получается. Забыть. Не думать. Не страдать. Заставить себя не смотреть на твои фотографии, не читать твои письма, не жить твоей жизнью в этих откровенных строчках. Почему только после твоей… Почему только сейчас я узнал, как ты любил меня? Почему сегодня я вижу боль и отчаянье? Почему у меня столько идей и желаний, и нет возможности все исправить? Ты писал ей: «Если бы я только мог, сейчас все было бы по-другому…» Почему ты ушел и не дал мне шанса? Хотя нет, шансы ты давал, и я старался. Я лез из шкуры вон, чтобы тебе было хорошо, закрывая глаза на то, что плохо мне. И стоило мне немного расслабиться, стоило чуть-чуть опустить плечи и выдохнуть, ты бил наотмашь и возвращал меня в исходную точку. Сейчас меня радует только одно — я не один. И сейчас ты там по ту сторону стола злишься, ненавидишь меня, презираешь и, наверное, хочешь утопить в чашке с кофе, сжечь сигаретой, лишь бы я закрыл крышку ноута и больше не мучил тебя. Ну уж нет, Томми. Сиди на своем ненаглядном диване, грызи свои прекрасные локти и наслаждайся моей болью. Тебе ведь нравится быть садистом с людьми, которые тебя любят? Подари же мне свою ненависть, если не смог подарить любовь. Я буду питаться ею. Буду высасывать ее из тебя, пока не останется ни капли этой отравы. И, может быть, тогда ты, совершенно опустошенный, скажешь: «Малыш, ну что ты в самом деле? Ты же знаешь, что нужен мне». Я улыбнусь, ткнусь лбом тебе в плечо и спрошу: «Ну как дела, Томми?», и ты ответишь: «Мне так тебя не хватало». Я смотрю на твою фотографию, и ты улыбаешься мне. Мне так тебя не хватает. Я очень соскучился по тебе, Томми. Я читал вашу переписку. Столько нового о себе узнал. Никогда не думал, что ты так трогательно ко мне относишься, сколько нежности в твоих словах, сколько любви. Она чувствовала все это, поддерживала, спрашивала. Ты говорил с ней обо всем: о том, что я люблю, о том, во что я сегодня одет, что мы ели на ужин и куда ходили вечером. Ты нахваливал мою несложную стряпню, хотя ничего особенного я не делал, просто готовил для тебя. Рассказывал, что я люблю петь в дУше, люблю сладкую вату и мармелад, люблю рано вставать и готовить для тебя завтрак. Почему ты никогда не показывал мне, что все это тебе нравится? Что ты смотришь на меня и отворачиваешься? Кретин, как я могу залезть в твою голову и прочитать твои мысли? От злости, я даже постучал кулаком по голове. Нет, Том, ты редкий дурак. Мы хоть и близнецы, но мы совершенно точно не сиамские близнецы с одним на двоих мозгом. Кстати, а они могли бы заниматься сексом? Черт, ты этой девке рассказал даже о том, как я люблю заниматься сексом, и в чем я особенно хорош в постели! Я ненавижу тебя, трепло! Томми, это же наши интимные тайны. Как ты мог, глупый? А вот это письмо я перечитал несколько раз: «Мы с Биллом однажды очень сильно поругались. Я был виноват. Он жил у одного нашего одноклассника больше месяца. Я не знал, как загладить вину, и решил сделать ему сюрприз — полностью переделал нашу квартиру. Я давно к этому готовился, а тут случай подвернулся. Рабочие, конечно, вылезли из шкур вон, но успели… А я долго боялся к нему подойти, а потом как-то…» «— Осторожно, только не открывай глаза», — Том придержал его за руку, проводя в узкий дверной проем. «— Да что там? Я же умру от любопытства! Куда ты меня притащил?» Они остановились посреди комнаты. Том еще раз оглядел все вокруг, закусив губу от волнения. Если Биллу не понравится, он умрет от стыда. «— Открывай!» — приказал на выдохе. Билл сосчитал до трех, решив, что, чтобы это ни было, он обрадуется. Ну, слышит он, как Том сосредоточенно сопит (первый признак того, что брат нервничает), чувствует, как волнительно стучит сердце, а уж потные ладони так и вообще раздражают — ладони у Тома потеют только тогда, когда он жутко нервничает. Из родительской спальни, до которой у них несколько лет не доходили руки (да и друзьям было где ночевать), Том сделал просторную гостиную. Очень уютная. С большим плазменным телевизором на стене. Билл готов дать голову на отсечение, что больше всего Том гордится в обновленной квартире именно телевизором! На столике стояло шампанское и два бокала. Они не любили игристое вино, но сейчас почему-то хотелось выпить именно шампанского. «— А вот тут, — указал Билл на новый мягкий диван, — я буду любить тебя». «— А вот тут, — Том радостно улыбнулся, взял его за руку и повел в соседнюю комнату, — я буду любить тебя». Широкая кровать накрыта пушистым белоснежным пледом. Билл начал медленно расстегивать рубашку брата. Потом, не отрывая лукавого взгляда от его глаз, скинул ее на пол и толкнул близнеца на кровать. Загорелое, чуть подкаченное тело смотрелось на белом пледе как крем-брюле на фарфоровой тарелочке. Билл плотоядно улыбнулся и упал сверху, присосавшись к губам своего крем-брюле. «— Я хочу съесть тебя, мое сладкое мороженое. Разреши мне стать твоей ложечкой». Том выгнулся под ним, открывая шею, и крепко обнял… Момент с любовником мне не понравился сразу. Я думал ровно одну сигарету. Амели знает и про с-Маленьким, и про Рыболова. Причем, если с-Маленьким она знакома лично, то про Рыболова слышала. Они бурно обсуждали измену брата. И я не понял, на чьей она стороне, потому что в одном письме она советовала «не циклиться и трахаться в удовольствие», шлюха несчастная, а в другом «думать о брате», то есть обо мне, заботливая моя. Дура какая-то, честное слово! Хоть бы определилась. С Рыболовом брат познакомился в аквариумном магазине. Звали его Эрих. И я готов был расцеловать Амели, потому что у этой овцы хватило ума спросить, как его зовут. Он особо ничего не рассказывал, я лишь знал, что изменил мне Том в тот же вечер, получил кучу кайфа и вообще остался весь из себя утомленно-довольный. Он даже похвастался, что Эрих его кое-чему научил интересному. Расстроившись, я треснул по фотографии брата, и та все-таки свалилась со стола. Потом решил подумать. Что я могу сделать? Ничего. Изменить я тоже ничего не могу. Мне изначально не надо было лезть в его почту и читать его письма. Так Том был для меня святым, но после того, что он сделал, как поступил со мной… Я хочу увидеть эти пятна на моем солнце и разобраться, почему они, эти люди, были ему ближе меня. Откуда вылез этот опарышеподобный с-Маленьким и чем зацепил брата чертов Эрих. Посмотрю на эту Амели… Кстати, девушка любила слать свои фото, поэтому, если их распечатать, я смогу и ей двинуть в лоб, как несколько минут назад двинул Тому. Ох, Томми, Томми, чтоб ты делал без меня. Я смахнул с фотки несуществующую пыль. Вот теперь ты даже из-под стола без моей помощи вылезти не можешь. А все почему?.. Черт! А где живет этот Эрих? Ведь Том мог пойти к нему. Или он к нему поехал? В Берлин… Амели, вот ты полная дура! Ну почему тебе не пришло в голову спросить, где работает или живет этот Эрих? Всему тебя учить надо. Бабы удивительно тупые создания. — Билл? — Марк сонно смотрел на меня, стоя у двери. — Чего бабы? — Ты уже встал? Рано же еще. Он подошел и обнял меня. Я мягко высвободился и вернулся обратно в кресло, Марк уселся на подлокотник и снова меня обнял. — Так что ты говорил про баб? — Говорил, что они тупые. Он оторвал мои руки от груди, посмотрел на трепетно прижимаемую фотографию брата. Улыбнулся — Ты не ложился? — Нет. — Что делаешь? — Смотрю фотографии. Я не всё видел. — Мне покажешь? — Марк сел поудобнее, окончательно сгребая меня в охапку. Я закрыл почтовый ящик и свернул все окна, прижался к нему. — Тебе вряд ли это будет интересно. А типа чтобы поддержать меня… Не надо, Марк… — Я бы очень хотел хоть чем-то тебе помочь. Как-то скрасить твою боль, ослабить ее. Я понимаю, что брат был дорог тебе, но у каждого своя судьба, Билл… — Марк, ты не понимаешь. Когда я был маленьким, у моего родного отца умер отец, мой дед. Мы не очень были дружны с той семьей, поэтому те люди так и остались для меня чужими. Я тогда еще подумал, что очень хочется увидеть отца, посмотреть на него. Я тогда никак не мог понять, что значит остаться без отца. Когда погибли наши родители, я смотрел на убитого горем Тома и думал, что у меня никого нет ближе него, что будет со мной, если с ним что-нибудь случится? — С тобой буду я. — А если ты уйдешь? — Я не уйду. — Ты любишь меня? — Люблю. Очень люблю. А я тебя нет. — А ты меня? — Я тоже. Я постараюсь. — Мне кажется, что я предаю его. — Думаю, что тебе просто надо стать счастливым. Тому бы это понравилось. — Мое счастье — Том. Он всегда будет для меня святым. — Окей, пусть Том будет для тебя святым, пусть оберегает и охраняет с небес, а я буду делать тебя счастливым на земле, хорошо? Если тебя это утешит, то, говорят, что там лучше. Я хочу к Тому. Кивнул. Посмотрел на его фотографию. Что ты можешь сделать, Томми? Только тупо улыбаться. Ты больше ничего не можешь, придурок! Не можешь выгнать его! Не можешь набить ему морду!! Не можешь сказать, что любишь меня!!! Я ткнулся носом в бок Марка, часто дыша. Он погладил меня по плечу, поцеловал в макушку. — Я знаю, сейчас тебе больно. Просто это надо пережить. С каждым днем боль будет все слабее и слабее. А потом воспоминания обретут краски. Я заторможенно кивнул, глядя невидящим взглядом на пятно, в которое превратилась твоя фотография. Сердце умирает медленно, сбрасывая надежды как листья. До тех пор пока не останется ни одной, ни единой надежды… Ничего не останется… Ничего умного к встрече с Амели я так и не придумал. Сказал Марку, что мне надо побыть одному, побродить по городу, подумать и ушел. Было немного странно оставлять в родном доме чужого человека. Я даже по привычке попрощался с ним, как с Томом. Хотел взять тебя с собой, но в бумажник ты не влез, а сумку только из-за тебя брать не хотелось. Мало ли, как у нас с этой Амели пойдет разговор. Понятия не имею, о чем мы будем говорить. Вообще уже не понимаю, зачем я ей написал. Но она единственная, кто знает о тебе то, чего не знаю я. И мне нужны этот чертов Эрих и придурок с-Маленьким. Мой столик у окна с видом на гавань находился в очень удобном месте — я видел вход, а со стороны входа меня не видно. В крайнем случае, сделаю вид, что это не я. Меня так колотит, словно я жду мечту всей своей жизни. Надо было взять тебя с собой, хоть какая-то поддержка. О чем я буду с ней говорить, брат, а? Подскажи мне. Помоги… Я узнал ее сразу. Невысокая, неприметная, никакая, какой она и была на фотографиях. Натуральная блондинка с длинными волосами. И как любая блонда — моль абсолютнейшая. То ли дело Петра. Да с ней по улице ходить опасно — все мужики головы сворачивают. Впрочем, у этой моли оказались очень красивые и выразительные глаза цвета мокрой стали. По крайней мере, такими они были на фотографиях, и черт его знает, фотошоп это или линзы. Я заставил себя поднять руку, чтобы она обратила на меня внимание. Что мне делать, Том? О чем с ней говорить? — Привет, — мило улыбнулась она, остановившись перед столиком. — Привет, — протянул я ей руку. Она аккуратно ее пожала и села напротив. Улыбка осторожная, но радостная. Мы пару секунд рассматривали друг друга. — Ты расплел косички? Я неопределенно пожал плечами, проведя рукой по волосам. Я их и не заплетал, если честно. А глаза и правда красивые, почти незаметные брови, бледные губы, белая кожа, резко контрастирующая с черной шерстяной водолазкой. Стоп! Расплел косички? Она думает, что я — Том? Нет, мы, конечно, близнецы, все дела, но она разве никогда не видела моего брата? Она же его друг! — Я не очень поняла, с чего это вдруг ты так возжелал встретиться, но спрашивать побоялась. Голос приятный. Звонкий, но не раздражающий. Как сказал бы Том — моя частота. Надо хоть что-то сказать. Говорить не хотелось. Хотелось и дальше рассматривать близкого друга моего брата, друга, о котором я ничего не знал и, подозреваю, не узнал бы и дальше. — Я такой страшный? — Нет, не страшный. Просто… — она вовремя заткнулась. Уголки губ всего на мгновение опустились, но я заметил это прежде, чем ее рот снова растянулся в улыбке. Это было как озарение. Я вдруг понял, что ей неловко и неудобно. Вспомнил ее последнее письмо и при каких обстоятельствах оно написано. Н-да, не хотел бы я сейчас оказаться на ее месте напротив Тома. — Закажи себе что-нибудь, — решил я как-то сгладить неловкость. Тут и официант нарисовался. — Латте и Тирамису, — даже не заглянула она в предложенное меню. Официант учтиво посмотрел на меня. — И мне повторите, — попросил я. — И два мохито. Ты же любишь мохито? Все девушки любят мохито. — Честно говоря, терпеть не могу. Но если ты считаешь, что он тут вкусный, то можно попробовать. Я удивленно склонил голову на бок — первый раз вижу человека, который готов пробовать то, что не нравится. Официант вопросительно покосился на меня. — Амели, если хочешь что-то другое, — вкрадчиво произнес я. — Нет-нет, — улыбнулась она. — Я пила его всего один раз, возможно, мне просто не повезло. Принесите мохито. Официант ушел. Мы опять любезно улыбнулись друг другу. И вот о чем с ней говорить? Амели смотрела на меня. Я пялился на нее. Секунды падали мелкими песчинками, превращаясь в горку, а мы все никак не могли разрушить стену отчуждения между нами. — Том, это было так неожиданно, — срывающимся от волнения голосом пробормотала она. Рука непроизвольно дернулась к лицу. Я заметил, что пальцы дрожат. — Я всю дорогу думала, что случилось, зачем понадобилась так срочно, да еще после всего того, что… Что ей сказать? Что мне нужна информация о брате, о Принце и Рыболове, а она сама на фиг не сдалась? Надо было с собой Петру взять. Или посоветоваться с ней. — Для меня это тоже неожиданно, — ничуть не соврал я. — Может быть, объяснишь. Что тебе сказать? Что Том ушел? Хочешь ли ты сейчас услышать ответ на свой вопрос или предпочтешь жить в счастливом неведенье? — Что случилось? — тихо спросила она, внимательно глядя на меня. Я посмотрел в зал. Где там это чертово тирамису? Готовят что ли под заказ? Или бегают по кондитерским и ищут? Или кофе выращивают, чтобы совсем свежий был. — Том? — мягко, но настойчиво. — С Биллом что-то? Говори. Я заставил себя улыбнуться, чувствуя, как в носу щекотит. — Давай подождем кофе и твой десерт. — Голос глухой и царапающий сознание. Говорить тяжело. Не заставляй меня говорить это, дура! Сиди и улыбайся. Так проще, так легче. Тебе не надо этого знать. Она поджала губы, продолжая резать мое нутро своими чертовыми глазами цвета мокрой стали. — Просто кивни сейчас. Билл жив? Я усмехнулся ее «проницательности» и кивнул. Билл-то жив. Чего мне будет? Нам принесли заказ. Амели даже не соизволила оторваться от разглядывания меня. Мне хотелось сбежать. Вот сейчас встану и уйду. Пусть она будет счастливой. Пусть ничего не знает. Для нее Том жив. Зачем у нее забирать моего Тома? Пусть хотя бы у нее останется мой Томми. Мой Томми… Останься хоть у кого-то. Только живи. Ее лицо посветлело, словно только что ей открылась Истина. Она лучезарно улыбнулась. — Помнишь, ты хотел подарить Биллу щенка, чтобы ему не было скучно? Мы говорили с тобой об этом по телефону. Ты забрал его из приюта? Я опешил. Том хотел подарить мне щенка? Первый раз слышу. Давно? И зачем мне щенок? — Нет, не забрал, — ответил неуверенно. — Почему? Ты же говорил, что на него были еще одни руки. — Замотался на работе. Она откинулась на спинку и переплела руки на груди. Улыбка исчезла с лица. — А где Том? Он знает, что ты писал мне с его ящика? Я вздрогнул, словно меня поймали на месте преступления. — Знает… — прошептал я. Она молчала. — Он смотрел на меня и улыбался, пока я читал вашу переписку. Он даже спорил со мной. Прости, я не взял его с собой. Ты же к нему приехала, да? Ради него. Она обидчиво закусила губу и прищурилась, а мне захотелось, чтобы она встала и сбежала. Я хочу, чтобы ты остался жив в ее памяти. Ну же, беги, Амели, беги быстрее от меня. Беги, как от чумного! Убирайся, сука! Пшла вон! — Окей, я приехала. Что дальше? — агрессивно. Зачем ты такая упрямая… — Я хотел поговорить с тобой о друзьях Тома. Он доверял тебе, советовался, рассказывал… — То, что мне рассказывал Том, останется между мной и Томом. Прости, я не буду обсуждать его жизнь. Спроси у него сам. Если он разрешил тебе прочесть нашу переписку, то ответит на все вопросы. Я запрокинул голову назад, втягивая ноздрями марево воздуха. Он не ответит. Не возразит. Не запретит. Не поддержит. Не наорет. Не утешит. Не обнимет. Не… Амели полезла в сумку. Судя по всему за деньгами. Беги, Амели, беги. Оставайся счастливой. Ты же расстроишься, если узнаешь правду. — Я рада, что вы вчера повеселились, — ответила с обидой. Я грустно улыбнулся. Уходи, да, вот так. Уходи. Она отложила сумку. — Ты что-то хочешь мне сказать. Я вижу. Говори. Ты ведь не просто так написал письмо. Том бы не дал тебе нашу переписку. Просто не позволил бы до нее добраться. Там много такого, чего тебе знать не надо. Б… — Как будто мое имя застряло у нее в глотке. — Говори. — Том ушел, — выдохнул я, позорно хлюпая носом, чувствуя, что вот-вот брызнут слезы. — В смысле ушел? Пропал? Ты обращался в полицию? Давно? — обеспокоенно подалась она вперед. — Что же ты сразу не сказал? — Ты не поняла. Том ушел. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы осмыслить фразу. Я видел, как краска сошла с ее бледного лица, и оно стало каким-то нереально бесцветным. Она замерла, глядя в никуда. Зрачок становился все шире и шире. Потом зажмурилась и тряхнула головой. — Давно? — одними губами. — Двенадцать дней назад. Обхватила голову руками, скрыв лицо волосами. — Что произошло? — Мы поссорились. Он собрал вещи и ушел. Я думал, сейчас перебесится, потом поговорю с ним. Мы иногда так делали. То я уходил, один раз он… Давно еще… А через два дня мне позвонили из полиции… Попросили приехать на опознание. В рейсовый автобус на полном ходу врезался бензовоз. Почти все погибли. В новостях передавали. Она резко вскинула голову. Глаза блестят, но щеки сухие. — Авария… Да-да, я видела это в новостях! — Автобус перевернулся, загорелся. Часть вещей выкинуло. По документам из сумки и установили, что это Том. — Может не он? Ты уверен? Может, кто-то другой? Билл, я не верю! Я не хочу верить! — казалось, она сейчас расплачется. — Я тоже не верю. Как будто он просто вышел в магазин за сигаретами и пиццей. Я не чувствую его. Мне постоянно кажется, что он рядом. Я говорю с ним, спрашиваю совета, он отвечает, улыбается мне. Кажется, что он сейчас войдет и будет над нами ржать. Сядет на этот стул. Закажет виски. Он любил тут бывать. Мы иногда ходили сюда. И я хочу, чтобы он сейчас пришел. Просто пришел. Пусть что хочет делает, но пусть придет. Она взяла мою руку и поднесла ее к губам. Сжала до боли. Я накрыл ее руку своей и тоже сжал. Она меня понимает. И ей так же больно, как мне. Я могу с ней говорить, она не будет просто тупо меня утешать, как это делают Петра и Марк. Ей так же больно. — Я очень его любила, Билл. Он был для меня особенным. Я очень дорожила нашей дружбой, его отношением. Я старалась беречь то, что он мне дает. — Почему вы поссорились? — Он в последние месяцы был нервным и очень вспыльчивым, но самое ужасное, он вдруг стал радикальным геем. Если раньше мы могли говорить обо всем, обсуждать, что угодно, смеяться над чем-то, то сейчас чуть что он вставал в позу и начинал истерить. Доходило до откровенного идиотизма. Раньше я могла кинуть ему какую-то статью, и мы вместе смеялись над глупостью автора. А сейчас он мог обидеться на шутку и раздуть из этого такую трагедию, что голова шла кругом. Мне стало тяжело с ним общаться. Раньше я не думала, о чем буду с ним говорить, мы просто говорили, я спорила с ним, у меня была своя точка зрения. А теперь я каждый день ломала голову над темой, которая интересна Тому, над своими словами, чтобы не обидеть Тома, мы говорили о книгах, которые интересны Тому, о фильмах, которые интересны Тому, о его делах, потому что они тоже, о чудо!, интересны Тому. Я больше не могла сказать ему, что мне не нравится этот фильм, потому что тогда он закатывал истерику, я не могла сказать, что мне нравятся другие книги, потому что тогда он опускал меня. Я сто раз думала, прежде чем рассказать ему о моих делах, потому что однажды он наорал на меня, сказав, что его не интересуют мои дела и увлечения. А его последующее: «Ну, извини» — прозвучал как плевок в лицо. Он не извинялся, понимаешь? Для него было не важно, что он обидел меня. Это была тупая отписка, брошенные походя слова. Если бы ты знал, как это унизило меня в тот момент. Растоптало… Я тогда ему написала, что все нормально, хотя, черт побери, ничего нормального не было, я ревела полдня. — Почему ты оставалась с ним? — Трудно сказать. Том для меня всегда был мужчиной, понимаешь? Надежным, интересным. Человеком, с которым мне было хорошо. Мне было уютно в его обществе. Не знаю, как объяснить. Когда мне было тяжело или я сильно уставала, болтовня с ним была для меня чем-то вроде плюшевого пледа и чашки горячего шоколада. Вот так укутаешься в него, возьмешь чашку двумя руками, вдохнешь вкусный запах, и все проблемы отступают. Мне было очень хорошо с ним. Я всегда старалась сделать так, чтобы Том улыбался. Я видела его фотографии, те, где он улыбается, и я очень хотела, чтобы он так же улыбался мне. Пусть я не видела его улыбок с той стороны экрана, но я их чувствовала. Хотела, чтобы он был счастлив. Пыталась всегда поддерживать, помогать, я очень старалась быть ему надежным другом. Проблема только в том, что это я была его другом, а не он моим. И окончательно меня добило то, что мы могли вот сейчас говорить об отношениях, о том, как он мне дорог, как я берегу его и благодарна за общество, а через час он мог обидеться на тупейшую шутку и уйти, «громко хлопнув дверью». И я начала осознавать, что он не бережет наши отношения, они держатся только на мне, они не нужны ему, в них нет лично для Тома никакой ценности. Я долго гнала эту мысль, просила его, уговаривала. А однажды после его очередной истерики поняла, что не хочу больше ничего. Знаешь, я тупо разжала пальцы и позволила цапле меня проглотить, я сдалась. — В тот день, когда он на тебя наорал, мы поругались с ним. Ты попала под горячую руку, Амели. Ему надо было на ком-то сорвать зло, и он сорвал его на тебе. Я прошу тебя извинить моего брата. И вся эта ругань с ним, все конфликты, - это из-за меня. Ты не перестала быть ему нужной, просто так получилось. — Даже если это не так, то Тому уже всё равно, а девчонка хотя бы перестанет мучиться. Хоть одно доброе дело сделаю сегодня. — Зачем всё это? Зачем этот Марк? Ты действительно разлюбил Тома? — Нет. Все сложнее. Понимаешь, у нас отношения пошли на спад. Мы же с детства вместе. Мы живем как пара, как устоявшаяся семейная пара уже семь лет. Том последний год много работал, почти совсем перестал куда-то выползать. Его мир сузился до завтрак-работа-ужин-телевизор-секс-сон. И так каждый день. Мы часто ссорились. Я с ужасом понимал, что мой брат перестает быть мне интересным. Мне не о чем с ним говорить. Но я не вижу себя без него. Он — часть меня, моя опора, моя защита, моя жизнь. Я очень его люблю. Ты мне веришь? — Я это знаю. — Мы погуливали иногда друг от друга. Старались, чтобы вторая половина не узнала, потому что тогда будет скандал. Но я, как и Том, чувствовал измены. И тогда начинался новый виток в наших отношениях — очень страстный. Это был своеобразный допинг для нас. Ну и опыт. Мы же друг у друга были первыми. У Тома до меня была девушка. Он спал с ней пару раз, а у меня долгое время никого не было, кроме него. Я бы даже все эти измены не называл изменами — опыт. — Том сказал, что ты влюбился. — Нет! Боже, этот кретин мог выдумать всё, что угодно, только не это! Марк с места взял в карьер. Он окружил меня собой, заворожил. Начал ухаживать, да так, как никогда не делал Том. Я всего лишь поддался ему. И мне нравилось, как злился брат. Марк не знал, что мы спим, не знал, что Том гей. Он никогда не вел себя, как гей. Марк начал приходить к нам в гости и ухаживать за мной на глазах у Тома! Том начал беситься, начал отпускать в наш адрес мерзкие шутки. Марк решил, что он гомофоб и зажимает меня, не разрешает мне проявлять свое внутреннее я, и начал ухаживать еще активнее. Я стал ему подыгрывать. Том решил, что я влюбился и вместо того, чтобы как прежде избавиться от соперника и устроить мне райскую жизнь, просто свалил в сторону. Я решил его спровоцировать, еще усугубил ситуацию, сказал, что хочу переехать, вместо этого Том окончательно отказался от меня. Он… Амели, он уступил меня Марку! — Ты говоришь глупости! Том любит тебя. Он не мыслит жизни без тебя. Ты его счастье и его судьба. Он так болезненно переживал твои похождения. Черт! Да он не отказывался от тебя. Он решил пожертвовать собой и своим счастьем ради тебя. Том думал, что ты любишь этого Марка, что у тебя серьезно. Он так любит тебя, что отошел в сторону ради твоего счастья! — Пожертвовать? А мне нужна была его жертва? О каком счастье ты говоришь?! — громко вскрикнул я на весь ресторан. Зашипел, недовольно вытаращив на нее глаза: — Мое счастье — это Том. Как он мог отказаться от меня? — Ты заигрался в любовь, мальчик. Твою мать, если бы я узнала все это раньше, я бы лично убила тебя! Ты несколько месяцев выносил мозги родному брату ради, черт побери, «встряски» отношений? Да знаешь ли ты, сколько боли ты принес ему? Знаешь ли ты, что разрушил его жизнь? Знаешь ли ты, чего ему стоило всё это? — А мне? Знаешь ли ты… — Не знаю и не хочу знать! Дьявол, я бы еще поняла тебя, если бы ты влюбился. Ну, бывает, насильно мил, действительно, не будешь. Но вот так играть… — она шумно выдохнула и всплеснула руками. — Ты моральный урод, Билл! — А ты влюбленная дура! — огрызнулся я. — Или может быть ты решила превратить его в натурала? Ее брови удивленно взлетели, а глаза расширились. Губы сжались, а потом растянулись в ухмылке. — Да пошел ты. — Она швырнула приборы на стол и поднялась. — Амели, стой! — подскочил я и схватил ее за руку. Она вырвалась. Лицо жесткое, взгляд беспощадно разящий, словно клинок. — Прости, я сам всё знаю. Просто услышать это еще от кого-то больно, понимаешь? — Том любил тебя и был очень счастлив, — тихо сказала она. — Ты растоптал его любовь, ты разрушил наши с ним отношения. — Вот только ваши отношения сваливать на меня не надо, — буркнул я. — Это было всего лишь мое предположение, а не констатация факта и признание своей вины. Она села на место и посмотрела куда-то в сторону. Я присосался к мохито, чтобы хоть как-то унять дрожь в теле. — Знаешь, Том был очень светлым человеком, — тихо-тихо с глубочайшей грустью в голосе произнесла она. — Очень хорошим и добрым. Он даже переживал так особенно. Когда ему было больно, я всегда хотела быть рядом, чтобы обнять крепко, и позволить ему быть слабым. А когда он был счастлив, то каждое его письмо светилось искристыми лучиками. Мне хотелось собрать их в ладони и сохранить на память в какой-нибудь банке, чтобы в моменты уныний доставать и наслаждаться счастьем. Я очень скучаю по нему, Билл. Он такой… такой… Мне очень его не хватает. Меня как будто лишили чего-то очень важного. — Мне тоже. Он тебе рассказывал, как мы ездили отдыхать к морю? — Даааа. Ты собирал ракушки, а Том отказался везти их домой. Ты говорил, что сделаешь картину, которая бы напоминала о вас, море, об этом уикенде… — Да-да, он ни в какую не соглашался. Там было очень холодно, я постоянно мерз, а Том отдавал мне свою куртку и героически синел. А вечерами мы пили у камина глинтвейн. Том сказал, что его научили, но он сам еще ни разу не пробовал его приготовить. — Я его научила. А он мне объяснял, как варить вкусный рыбный суп, от которого тащится и готов вылизать кастрюлю. — От моего? — Ага. А помнишь, как вы ездили в парк аттракционов и участвовали в каком-то конкурсе по поеданию сладкой ваты и уляпались до самых ушей? — Точно! Я тогда весь сладкий был. И липкий такой. Том слизывал с меня вату в укромном месте… — И ты его там чуть не изнасиловал! — Изнасиловал, — покраснев, улыбнулся я. — Вот же врун! Я его еще спросила, чего он не поддался, а он такой — общественное место, как можно. — Ну как можно? — кокетливо тряхнул я головой и лукаво посмотрел на Амели. — Если быстро, то очень даже можно. По-моему это был самый наш быстрый оргазм. «— У меня нос липкий, руки липкие», — капризно демонстрировал Билл части тела, поворачивая к Тому их то так, то эдак. «— И уши тоже липкие», — улыбнулся Том, наклоняясь к нему так, словно хочет что-то сказать. Язык скользнул по раковине, отчего по телу Билла тут же прошла дрожь. «— Оу, у меня не только там теперь липко», — многозначительно поиграл он бровями. «— Озабоченный», — с улыбкой фыркнул Том, чувствуя, как у самого все сладко затянуло в паху. Билл, словно почувствовав возбуждение брата, подошел совсем вплотную и нагло погладил сквозь джинсы. Том дернулся и попытался отодвинуться от близнеца, но тот не дал — толкнул его к закутку, образованному густыми кустами около какого-то домика. «— С ума сошел?» — зашипел Том, не особо сопротивляясь такому натиску. «— Угу», — выдохнул ему в рот Билл, судорожно размышляя над тем, чего же он хочет больше: отсосать или трахнуться — отсосать безопаснее, но трахнуться приятнее. К счастью, Том пошел по пути опасному, но приятному. Он резко развернул брата носом к стене, одной рукой лаская его, другой расстегивая пуговицу на джинсах, одновременно покусывая за плечи и прижимаясь возбужденным членом к заднице. Билл возбуждено заскулил, чувствуя, что сейчас кончит без всякого вторжения в себя, и выгнулся, чтобы брату было удобнее совершить это самое вторжение. «— Давай же, — нетерпеливо толкнулся он задницей к горячему члену, максимально расслабляя мышцы. — Что ты там возишься? Да, так, — простонал, чувствуя, как член входит. — Я люблю тебя, мой сладкий, люблю больше жизни». — Билл, — смущенно протянула она, широко улыбаясь. — А если бы вас поймали? — Так это только добавило остроты в наш секс. Она засмеялась. — Амели, скажи, ты знала о Маленьком Принце? — осторожно начал я, внимательно следя за реакцией. Судя по тому, как ноздри раздулись, а губы сжались, она не в восторге от этого субъекта. — Да. Это парень с нашего форума. Он долго пытался пролезть к Тому в друзья, доставал по переписке. Том от него шарахался и жаловался мне, как он ему надоел. Потом мы с ним поссорились и не общались пару недель. А когда помирились, я узнала, что Том подсел на виртуальный секс. Я не расспрашивала, если честно, мне было жутко противно. Зато Том, судя по всему, активно надрачивал и дома, и на работе. Я одно время следила за ним по форуму, читала его посты. Лично мне он не приятен. Скользкий какой-то. Ну и типаж не мой чисто внешне. А зачем тебе? — Я разбирал его почту вчера. Хотел отписаться друзьям, что… Ну ты поняла. Знаю, что он много общался в Интернете, решил сказать… — Я напишу на форуме. — Нет-нет, не надо. Пока не надо. Я сам позже напишу. Хочу познакомиться с этим Принцем. Ты не знаешь, откуда он? — По-моему из Дюссельдорфа. Но я не уверена точно. — Они встречались? — Не думаю. Зачем он тебе? — Я ночью понял, что у брата была двойная жизнь. У него были виртуальные друзья, которые знали о нем всё. И у него был я, который, как выяснилось, не знал о нем ничего. Я хочу познакомиться с ними и узнать что-то о Томе. Вы, ты — это теперь моя нить связи с братом. Я не хочу говорить о нем с Марком или Петрой. Но я не могу не говорить о нем. — Принц не лучшая компания. Впрочем, ты можешь с ним пообщаться. — Хочу понять, чем этот виртуальный Принц лучше меня реального. — Билл, ну что за глупости. Ты не лучше и не хуже, ты особенный и неповторимый. К тому же насколько я знаю, вы не спали с Томом давно. Ему же надо было куда-то себя девать. — Поэтому он нашел Эриха? — обиженно засопел я. — Эрих для него вообще пустое место. — Поэтому он с ним регулярно встречался? — Не регулярно, а раза два или три. — Как его найти? — Не знаю. Вряд ли я тебе скажу больше того, о чем он мне написал. — Я хочу на него посмотреть. — Не думаю, что Том пришел бы от этой мысли в восторг. — Беда в том, что мы об этом уже не узнаем. — Билл, это глупая затея. Что ты скажешь ему? «Эрих, ты трахался с моим братом?» — Я хочу понять, почему он с ним трахался. — Потому что он молодой и хотел секса. — У него был я! — Ты был у Марка! — Урод! — Согласна. Я метнул на нее недовольный взгляд — что она имеет ввиду? Решил не уточнять. А то вдруг не то же самое, что имею ввиду я. — Билл, ты можешь отвезти меня к Тому? — шепотом спросила она, а мне показалось, что померещилось. Я посмотрел на часы — девять вечера. — Завтра. Сегодня уже поздно. — Завтра… — повторила она растерянно. — Если только рано утром. Я улетаю домой в одиннадцать — двадцать. — Улетаешь? — подавился я. — Ты прилетела? Откуда? — Из Вены, — улыбнулась. — Из Вены? Ты прилетела из Вены, получив ночью письмо? — Ну, Том позвал… Я смотрел на эту сумасшедшую и не верил собственным ушам. Ненормальная. Я теперь знаю точно, за что Том ее любил, а Том ее любил, я больше в этом не сомневаюсь. Она ненормальная. А Том любил ненормальных. — Где ты остановилась? — В гостинице при аэропорту. — Хорошо. Давай договоримся. Если ты еще раз соберешься в Гамбург, то позвонишь мне, — я быстро написал ей свой телефон на салфетке. — Можешь даже остановиться у меня. Я буду тебе рад. Ты — друг моего брата, он любил тебя, ценил и уважал. Я хотел бы, чтобы ты стала моим другом. Она неожиданно напряглась. — Зачем? Тебе не с кем говорить о Марке? Я вздохнул и посмотрел на нее, как на больную. — Для разговоров о Марке у меня есть Петра. Просто я бы хотел, чтобы у меня была ты. Если это возможно. Ты разрешишь мне писать тебе? Она задумалась, засмотревшись в сторону. Хотя взгляд пустой, ничего не выражающий, губы подрагивают, руки опять задрожали. Я не понимал, над чем она думает и не мог разобрать, что творится у нее в душе. Она мне просто была нужна. И даже если Амели сейчас запретит мне ей писать, я все равно буду ей писать. Она моя ниточка к Тому. Слабая, тонкая и, между нами, совершенно никакущая, но ниточка, я не упущу ее. — Ты на машине? — спросила она. — Я отвезу тебя. Хочешь, погуляем по городу, если мое общество тебе не противно. — Да, если тебе не трудно. У меня была тяжелая ночь, жуткий день, и кошмарный вечер. Я хочу проснуться в послезавтра, потому что завтра мне еще надо будет как-то пережить. А еще лучше проснуться во вчера и не открывать письма от Тома, не покупать билет на самолет и не нестись в этот ресторан, совершенно по-идиотски просчитывая, что он хочет мне сказать и зачем так срочно позвал. — Я очень хотел, чтобы ты ушла, когда понял, что моя новость причинит тебе боль. — Хотя нет, Билл. Прости, я сама доберусь до отеля. Мне надо побыть одной. Ты не обидишься? — Как ты хочешь. — Спасибо за понимание. Она засобиралась, кинув на стол пятьдесят евро, и протянув мне свою визитку. — Амели, а как тебе мохито? — кивнул я на почти нетронутый стакан. Она улыбнулась и поморщилась: — Такая гадость, если честно. — Завтра в восемь я буду у тебя. Спасибо, что прилетела. — Спасибо, что позвал. Девушка торопливо пошла прочь. Я попросил у официанта двойную порцию виски и присосался к мохито Амели. Зря она, вкусный напиток. Сладенький. Тому он очень нравился.