Мир в ореховой скорлупке

Он двигался то очень аккуратно, то резко врываясь в плоть, причиняя боль. Потом опять осторожно, зацеловывая щиколотки закинутых на плечи ног. Билл стонал, извивался, кричал. Он сминал простынь и метался по подушке, отплевываясь от прилипших к лицу длинных волос. Член уже готов излиться, но Том не позволяет брату перешагнуть черту, все время оттягивая сладостный момент, убирая его руки от своей, в которой он крепко сжимает член близнеца. — Да, да, пожалуйста, милый, любимый, пожалуйста! — Пальцы царапают пальцы, пытаясь их разжать. Надо кончить, надо обязательно кончить. Том отпускает истекающий желанием член, убирает ноги с плеч и Билл тут же переплетает их у него за спиной. Медленно ложится сверху, неторопливо раскачиваясь в нем. — Прошу, сильнее… Ну же, пожалуйста… — Бессвязное бормотание в ухо. Легкие поцелуи лица. Жадно припасть к губам и впустить в рот настырный язык. Твой язык. И снова сильные толчки. И рука настырно лезет к члену. И возбуждение сосредотачивается в одной точке, растет… — Люблю тебя… Люблю больше жизни… Томми… Том… — на выдохе, с силой сжимая пальцы одной руки на спине, а другой вцепляясь в плюшевый затылок. Плюшевый? Плюшевый!!! — Я тоже тебя люблю, — язык ползет по шее, собирая капельки пота. Я в полной растерянности распахнул глаза. — Ты сегодня… — Марк покачал головой, влюблено улыбаясь. Губы мягко накрыли мои. Я ответил. Он лег рядом и обнял меня. Я повернулся к нему спиной и подложил его руку под голову. Марк подождал, пока я угнездюсь и прижал меня к себе. А вот к Тому я почти никогда не поворачивался спиной. Он начинал думать, что мне не понравилось или я обиделся, и старался меня развернуть. — Как ты думаешь, Том бы меня простил? Марк шумно выдохнул мне в затылок. — Ты о нем даже во время секса думаешь? Да. — Во время секса я не могу о нем думать. Я вообще ни о чем не могу думать, кроме секса. — Да. Да! Да, черт подери! Я даже кончить не могу, если не подумаю о нем. Ты это хочешь услышать? Он целует мое плечо. Тыкается носом в шею. Зубами подхватывает мочку и щекочет ее языком. Мягко, но настойчиво высвобождаюсь. — Билл, куда ты? — тянет жалобно, цепляясь за руку. — Задницу вымыть. Липкая вся, — бросаю тихо. Марк сжимает мои пальцы и лукаво улыбается: — Хочешь, я тебе ее вымою? Хочешь всего тебя вымою? — глаза блестят даже в темноте. Нет. — Ну, только если нежно, — облизываю губы. Он ловко встает, подхватывает меня на руки и несет в ванную. И еще немного секса… Неторопливого, ленивого, утреннего… С Марком. Пока он приводил себя в порядок, я уселся на подоконник с сигаретой, обхватив колени руками. Не знаю, как быть и что делать. Марк настойчиво зовет к себе, там и квартира больше, и район лучше. А я не могу и не хочу отсюда уезжать. Во мне все еще живет надежда, что ты жив, что этот сон вот-вот кончится, и все будет так, как должно быть, как было до того ужасного дня, когда ты понял, что у меня есть другой. Наверное, я еще не готов к серьезным отношениям. С другой стороны, если тебя нет, то остаться без Марка — значит остаться совершенно одному. У меня есть Петра, может быть есть Амели, но… Амели… Я вчера приехал к ней. Она, видимо, плакала всю ночь, или бОльшую ее часть. Лицо такое страшное, опухшее, что никакая косметика не помогла скрыть последствия бессонной ночи. А на кладбище просто не смог подойти к стене. Точнее смог, но не близко. Она сама тебя как-то так быстро нашла. Я только заметил, что появились новые таблички. Тебе теперь не скучно. Амели о чем-то с тобой говорила. Я не знаю, о чем. Я курил. Знаешь, я сейчас почти не расстаюсь с сигаретой. Хочу заработать рак легких и по-быстрому умереть, чтобы попасть к тебе, а то Петра говорит, что суицидников никуда не пускают. Можно еще простыть и умереть от воспаления легких. От чего еще можно умереть, чтобы быстро? А потом я решился и подошел к тебе. Амели не говорила, представляешь. Хотя ты-то как раз в курсе, что она не говорила с тобой. Она плакала. Тихо так… Стояла, дотронувшись до твоей фотографии кончиками пальцев, а по щекам одна за одной текли слезы, капали с подбородка на куртку. А она просто молчала. Я тронул ее за руку, потому что надо было ехать. Она лишь кивнула. Взгляд пустой. Мне стало ее жаль. Я еще подумал, что, наверное, точно так же выгляжу в глазах Марка и Петры — пустым. Мы обнялись с ней, и я впервые за все это время почувствовал себя неодиноким. Мы как два сломанных прутика, словно подперли друг друга, чтобы не упасть совсем. И знаешь, Том, я впервые в тот момент перестал винить себя в том, что залез в твой компьютер и узнал действительно много лишнего. И я понял, почему ты сберег и вернул ноут мне. Чтобы я не остался совсем один. И когда я провожал ее в аэропорту, я уже знал, что от меня улетает друг. И пусть за все утро мы не проронили и дюжины слов, пусть ни слова не сказали на прощание, я откуда-то знал, что теперь она со мной. Может быть не сразу, может быть через какое-то время, но она будет со мной. — Ну о чем ты думаешь? — всплеснул Марк руками. — Ты же простудишься, Билл. Ну что за детский сад? — Он согнал меня с подоконника. — Что тебе сделать на завтрак: омлет или яичницу? — Кофе, — медленно выдохнул я дым. — Сигареты и кофе, — недовольно закатил он глаза. — Тебя ветром скоро сдует. От тебя кости да кожа остались. — Я не могу завтракать так рано. Потом поем нормально, а сейчас я хочу кофе. — Хорошо, я сделаю тебе омлет. — Кофе. — Билл, в любой другой ситуации, кофе был бы без вопросов. Сейчас, когда на тебя смотреть страшно, сначала омлет, потом кофе. — Том никогда бы меня не заставил… — Том никогда бы не допустил, чтобы ты убивал собственный организм кофеином и никотином. Я заткнулся, закуривая еще одну сигарету. Марк разбил яйца в мисочку и принялся их мешать веничком. Налил молока. Щепотка соли. — Том не так делает омлет. Он яйца до пены взбивает, а потом молоко тонкой струйкой доливает. — А я так делаю, — он вылил смесь на сковородку. — И Том еще бекон сначала обжаривает, — увидел я, как он кидает тонкие кусочки в яйца. — И потом на этом жиру жарил яйца. Марк недовольно покосился в мою сторону. — Том еще крышкой закрывает сразу же… — совсем тихо добавил я. Не хочу омлет. Том омлет-то готовил за всю свою жизнь раза два, и оба неудачно. Я всегда утром делал ему завтрак, провожал на работу. А сейчас привычный уклад рушится. Я не хочу готовить. Не хочу покупать в супермаркете продукты. Не хочу ходить мимо любимого магазина Тома, где любил ковыряться в поисках очередной тысячной по счету банданы, кепки или широкой футболки. «Билл, а в чем Том любил ходить?» «Вообще он носил свободную одежду. Ему нравились широкие штаны и просторные футболки. Если в офисе была важная встреча, он одевался в строгий классический костюм. У него их несколько штук, они отдельно висят от нашего основного гардероба. Если встреча не очень важная, в ход шли более демократичные вещи: узкие галстуки под джинсы, яркие рубашки. Он был очень красивым. Ты даже не представляешь, каким он был красивым. А дома Том ходил…» Я вчера купил ему новую футболку… — Билл, объясни, почему ты не хочешь переезжать? — спросил Марк, ставя передо мной тарелку с омлетом и кофе с тостами. Молчу. Что я могу сказать? — Я понимаю, если бы Том был жив, и ты ждал его возвращения. Но Тома больше нет. Он был, понимаешь? Был — глагол прошедшего времени. Это значит, что в настоящем его, этого глагола, нет. Как нет и самого Тома. Молчу. Он прав. Я не согласен, но он прав. — Ты здесь совсем протухнешь. Ты не выберешься из своей депрессии, понимаешь? Тут все говорит о Томе, дышит Томом. Тут повсюду его вещи, тут все напоминает о нем. Можно сделать эту квартиру храмом имени Тома. Сколько ты вчера новых фотографий в гостиной поставил? Но, Билл, надо жить. — У меня брат ушел, — устало шепчу я. — Умер, Билл. Он не ушел, он умер. Те, кто уходит, имеют свойство возвращаться. А вот оттуда, спустя две недели, еще никто не приходил. — Я надеюсь на чудо. — Чудеса, Билл, случаются только в сказках. И то не во всех. Давай мы с тобой договоримся. Скажи, сколько тебе надо времени, чтобы хотя бы немного прийти в себя? Подумай, как следует. Неделю, месяц, два? Я буду жить с тобой в этой квартире столько, сколько тебе понадобиться, чтобы отойти. Когда твой срок кончится, я возьму тебя в охапку и увезу к себе. И тогда у тебя начнется новая жизнь. — А если мне понадобится год или пять? — Я постараюсь расшевелить тебя быстрее. — Марк, Том — мой близнец. Его нет, и в моей жизни сейчас пустота, которую никто не может заполнить. Мы всю жизнь вместе. Ты просишь назвать какие-то сроки… Я не всегда уверен, что доживу до конца дня. — Окей, я понял. Я решу этот вопрос. Не хочу видеть, как ты загибаешься в своем храме любви. — На его обломках, Марк… — Что? — Мне не хватает Тома. Мне даже поговорить не с кем. — А вы с ним говорили? Вы орали друг на друга, как повернутые. Причем постоянно. Он ведь даже руку на тебя поднимал. — Ты ничего не понимаешь… — Где уж мне разбираться в ваших высоких отношениях? Обозначь дату окончания своего траура. Я понимаю, что это звучит жестоко, но, Билл, ты просто себя не видишь со стороны. Ты стал черно-белым, от моего солнечного мальчика ни черта не осталось. Надо научиться жить заново, понимаешь? Да, без Тома. Я уважаю и разделяю твое горе, я понимаю, что он был тебе и за мать, и за отца, и за няньку, но, Билл, всё, ты стал взрослым. Теперь тебе придется учиться самостоятельности. — Я не могу без Тома. — Слушай, вот мы решили, что ты переедешь ко мне. Ты как вообще собирался это делать? Или ты хотел взять Тома с собой? Я замялся… Да я вообще не представлял, как уеду от Тома. — Нет, но… — Никаких «но». Давай мы оставим эту квартиру, чтобы ты мог сюда приходить, и переедем ко мне. На новом месте тебе будет легче. — Мне надо подумать. Ты давишь на меня. — Я не давлю на тебя. Я хочу помочь тебе и не хочу потакать твоей депрессии. Хочешь, через неделю съездим отдохнуть в Таиланд? Я завершу сделку, и поедем в Таиланд? — Марк… — Не надо, не благодари меня. — Он встал, поставил посуду в раковину и, поцеловав меня в висок, ушел. Я отпихнул омлет и закурил. Том никогда не убирал за собой посуду. И целовал всегда в губы. Дома было решительно нечем заняться. Обычно Том разводил адский тарарам во всей квартире. Его шмотье валялось везде, в самых неожиданных местах. И меня даже иногда бесила эта игра «Отрой носок за батареей, выуди худи из-под кресла». Сейчас я бы все отдал на свете, чтобы поиграть в нее. Марк не был чистюлей, как я успел заметить, но он всегда всё за собой убирал. Его одежда висела на отведенном для этого месте в шкафу, он всегда после себя мыл раковину и вытирал зеркало, зато после Тома в ванной все было в пасте, пене и еще какой-то фигне, хрен отмоешь. Обувь Марка аккуратно стояла вдоль стены под вешалкой, в то время как обувь Тома была вечно разбросана по прихожей. Поэтому, когда уходил Том, я начинал утро с уборки, потом шел в магазин, покупал продукты, что-то готовил специально для него, а когда уходит Марк… — Петра, привет, занята? — Как тебе сказать? — зевнула она в трубку. — Вообще-то я сплю. Сколько времени? — Восемь. Начало девятого. Погуляешь со мной сегодня в обед. Я не хочу один. Боюсь, что опять к Тому поеду. — Да, конечно. Звони, как соберешься, я сегодня в полном твоем распоряжении. Вот и отлично. Новые фотографии, которые я поставил в гостиной, были сплошным позитивом — Том на всех улыбался. При этом я поставил их так, чтобы видеть брата из любой точки комнаты. Марк, конечно, не пришел в восторг, наблюдая, как я расставляю фотки, но ничего против не сказал. Зато я почувствовал себя спокойнее. Теперь я могу разговаривать с тобой как будто ты рядом. И не беда, что ты не отвечаешь. Мы ведь с тобой так долго были вместе, что я могу предугадать любой твой ответ. Что делать, брат? Марк любит меня. Он так много делает для меня в последнее время. Я совсем один. И я не люблю его настолько, чтобы строить с ним отношения. Ты же знаешь, что для меня всегда был важен только ты. И сейчас я не знаю, что делать. Тебя нет. Я один. Я хочу к тебе, Том. Забери меня, пожалуйста. Или хотя бы приснись. Скажи, что делать? Я не хочу в Таиланд, так я не увижу тебя целую неделю. И даже если Марк разрешит мне взять тебя с собой, то я буду переживать, хорошо ли тебе здесь, в Германии, может, что-то случилось. А может, ты не хочешь, чтобы я ехал? Ты скажи, я не поеду. Ты только скажи. Ты ведь будешь против, да? Хорошо, я не поеду. Марк хочет, чтобы я переехал… Да ты и сам все слышал. А я не хочу. Почему ты мне не снишься? Это из-за него, да? Ты не хочешь нам мешать? Или я теперь тебе противен? Мне так плохо без тебя, Том. Мне очень плохо. Я прошу тебя, умоляю, вернись. Или забери меня. Я не выживу без тебя, Томми. Я загнусь. Собаку что ли завести? Я так и не понял, хотел ты подарить мне щенка или нет? Надо спросить у Амели… Без сигарет ломало. Я послонялся по квартире в поисках хотя бы одной завалявшейся, закатившейся, упавшей или какой-нибудь еще сигареты, но так ничего и не нашел. А бычки докуривать не хотелось. Натянул треники и спустился в ближайший магазин. Не помирать же теперь без курева. На обратном пути забрал из почтового ящика выписку по счету из банка. Надо еще будет зайти в банк и узнать, что делать с твоей карточкой. Заблокировать ее что ли? И кстати… А где твоя карточка? Ты же без нее из дома никуда не выходишь. Я перетряхнул все твои вещи. Ни фига. Ни паспорта, ни кредитки. Только бумажник, права и немного денег — все опечатанное, как мне и выдали в полиции. А где паспорт? Где кредитка? Ты же паспорт с собой никогда не брал. Я порылся в столе, нашел папку, в которой лежали все важные документы, паспорта нет. Паспорта нет… Повернулся к брату. — Ты ничего не хочешь мне объяснить? Том лишь улыбался в ответ. А глаза такие хитрые, как будто он что-то знает, но, сука, не скажет. Я заметался по гостиной, обхватив себя за плечи. Паспорта нет. Украли? Сгорел? А если нет? Если ты жив? И у тебя вот есть паспорт и кредитка. А как же тогда… Может быть документы забрал Марк? Я нервно разорвал конверт и вытащил выписку. Пробежал глазами по строчкам. Вот мои траты, вот твои. Мы когда-то договорились, что ничего серьезного без обсуждения не покупаем. Этот счет был на карманные и бытовые расходы. Вот поступление твоей зарплаты. Списание арендной платы за квартиру. Это мы с Петрой пообедали. А это что? FURLA FRANCE, FR CARD *0289 (KAULITZ, TOM) 1000 EURO BAL 995 27/02/10 END Франция? Том Каулитц? Меня затрясло. Я глухо охнул и рухнул в кресло. Франция? Том Каулитц? Я смотрел на выписку и тер глаза. Моих трат в эти дни почти не было, оно и понятно, я из дома-то почти никуда не выходил. А вот французский счет впечатлял. Пятьсот евро, тысяча, триста, двадцать три евро, сто восемьдесят шесть, опять какая-то мелочь. Еще одна тысяча двести списалась. Каулитц, Том. Каулитц, Том. Каулитц… Том? Живой? Паспорт! Кредитка! ЖИВОЙ!!! — Марк! Он живой!!! Марк!!! Том жив!!! — орал я в трубку, по-идиотски подпрыгивая и целуя счет. — Он во Франции, Марк! Том живой! — Так, погоди, давай все с начала. Я взвизгнул и кое-как взял себя в руки. — Пришел счет, — затараторил быстро. — Там движение средств по счету. Списание. Терминалы. И среди всего этого списанные деньги во Франции. Ну как если бы кто-то пользовался его кредиткой во Франции. В трубке воцарилась тишина. Я скакал по комнате, радостно подмигивая всем фотографиям. Надо заказать билет во Францию. Да, потом найти список терминалов, улицы. Узнать, где ты чаще всего бываешь. Я поеду туда и буду ждать. Ты обязательно появишься! Я увижу тебя. Я обязательно узнаю, почувствую, пойму, где ты бываешь чаще всего. И увижу тебя. Найду и уговорю вернуться домой. Я все тебе скажу, как мне плохо без тебя, в каком аду я побывал, что люблю только тебя одного и не могу жить без тебя. Я всё понял, всё осознал, только вернись домой, Томми. Вернись домой, умоляю тебя! — Билл, ты извини, но в морге твоего брата опознал даже я, — прозвучало как пощечина. Я замер. — Ты уверен, что его документы не украли? — Он жив, Марк! Том жив! — Скажи, а что он делает во Франции? — Какая разница! Он жив! — Билл, давай я приеду домой ближе к обеду и мы сходим в полицию. Я бы поостерегся на твоем месте так радоваться. Есть такое понятие, как мародеры. — Он жив, Марк… — упрямо прошептал я, чувствуя, как в глазах появляются слезы. — Мой брат жив и он во Франции. — Что ему делать во Франции? — разозлился Марк. — У него тут дом, работа, друзья, родители похоронены! У него тут ты, в конце концов! Я не очень много общался с твоим братом, но у меня, тем не менее, не сложилось впечатления, что он олигофрен! Номер счета и пин-код могли украсть. Компьютер мог быть подвернут хакерской атаке. Черт побери, его документы могли стащить во время аварии, в морге, в полиции, где угодно! Билл, очнись! Опознание тела было формальностью. Лицо на правах совпало с лицом трупа… Это было очевидно. Одежда Тома, прическа Тома, внешность Тома! — Не говори так! — заорал я. — Билл, кто-то юзает кредитку твоего брата. Скажи, там суммы большие? Том обычно столько тратил? Я рассеянно посмотрел на счет. Нет, Том был прижимистым. — Нет… — Хорошо, — спокойно отозвался Марк. — Том говорит по-французски? У него там есть кто-то? Он мечтал когда-нибудь переехать во Францию? Он вообще что-нибудь говорил про Францию? — Нет, — едва слышно выдохнул я, понимая, что Марк, кажется, прав. Брат никогда в жизни не заикался про Францию. — Ладно. Я скоро приеду. Выпей чего-нибудь. Выпить хотелось исключительно яду. Можно уксуса. Я забился в кресло с ногами, прижал твою фотографию и счет к груди и принялся молиться. Хоть бы ты оказался во Франции, хоть бы ты оказался во Франции, я все тебе прощу, все твои измены, твой дурной вредный характер, я никогда больше тебе не изменю, только пусть ты окажешься во Франции. Пусть ты окажешься живым. Проси, что хочешь, делай со мной, что хочешь, веди себя, как хочешь, только живи!.. Марк пододвинул стул и сел рядом. Герр Фишер протянул мне папку с фотографиями. Марк покосился на меня настороженно и перехватил ее. — Билл, ты хорошо подумал? Ты готов увидеть это еще раз? — Билл, еще раз повторю. Я не сомневался, что это ваш брат. Просто стандартная процедура опознания. Мы из-за этого даже не делали никаких ДНК-тестов и других экспертиз. Понимаете, ваш брат, конечно, обгорел, но его внешность была легко узнаваемой. Мы с самого начала поместили его под родным именем. Тут не было других вариантов. Это был он, Билл. — А счета? Вот выписка, — протянул я ему бумаги. — Видите, Том во Франции! Герр Фишер затряс головой и развел руками. — Могу предложить эксгумацию и ДНК-экспертизу. — Если бы мы знали… — вздохнул Марк. — Тело было кремировано. — Кредитку могли украсть. Там такой ужас был, вы не представляете. Народу много собралось. Кто-то помогал, кто-то глазел, кто-то снимал все на видеокамеры. Мне жаль, Билл, я очень не хочу лишать вас надежды, но кредитку могли украсть. Прошло две недели, неужели ваш брат не позвонил бы вам за это время ни единого раза? — Мы поссорились. — А телефон? Вы сами звонили ему? — Номер не существует. — А вы нашли телефон? Я не помню, мы вам вернули телефон? — Нет… — Понимаю, что это не доказательство, но… Мне правда жаль. — Неужели ничего нельзя сделать? — Марк устало смотрел на офицера. — Реально нет. Теоретически можно постараться вычислить человека, который использует карточку. — Герр Фишер начал водить по строчкам пальцем. — Теоретически тоже ничего нельзя сделать. Обратите внимание — списание происходит каждый раз в новом терминале. Человек не повторяется. Я бы заблокировал карточку. Если это ваш брат, Билл, он будет вынужден позвонить вам. Я забрал у Марка папку. Задержал дыхание и открыл ее. Бумаги, протоколы, заключения, опознание с моей кривой подписью… Фотографии. Том. Это Том. Меня затошнило. Я откинул папку и закрыл лицо ладонями. Марк принес воды. Офицер пододвинул вазочку с леденцами. Это Том. Том, черт его дери! — Билл, — мягко приобнял меня Марк. — Давай вот что сделаем. Мы заблокируем кредитку. У Тома ведь больше неоткуда взять деньги, да? Если это он, если он жив, то он будет вынужден позвонить тебе. Мы можем не блокировать ее… — А если это не Том? Зачем давать мошенникам повод пользоваться вашими деньгами? — спросил герр Фишер. — Можно как-нибудь выловить того, кто использует кредитку моего брата? — Поверьте, я бы приложил максимум усилий, чтобы задержать этого человека здесь, в Германии, но во Франции… Это мелкое воровство, мы не сможем действовать на территории другого государства без разрешения. — У меня никого нет, кроме него, — прошептал я. Герр Фишер опять развел руками. — Мне жаль. Держитесь, Билл. Вы должны быть сильным. Мы уходили из полиции молча. Марк нервно курил, у меня же от сигарет во рту першило и сводило желудок. — Я бы очень хотел, чтобы Том был жив, — неожиданно сказал Марк. — Ты даже не представляешь, как бы я этого хотел. Ради твоего счастья, ради твоих улыбок, ради того, чтобы ты жил, я бы хотел, чтобы вся эта история с аварией оказалась кошмарным сном. Но, Билл, правда жизни такова, что не всё так, как мы хотим. — Марк, понимаешь, мы чувствуем друг друга на расстоянии. Когда Том заболел зимой, я почувствовал это уже с утра. Он ничего мне не говорил, пришел с работы, а я уже знал, что он болеет. А тут я ничего не почувствовал. Мы же вместе смотрели новости, помнишь? Мы видели эту аварию. У меня нигде, ничего не дернулось. А тут я увидел счет и сразу понял, что он живой. — Это нормально, Билл. Если бы у меня случилось такое же несчастье, я бы тоже хватался за любую ниточку, я бы даже хватался за любой намек на эту ниточку. — Ты не понимаешь! — Я понимаю! У тебя сейчас вовсю работает механизм психологической защиты. Ты пытаешься отторгать и постоянно искажаешь травмирующую тебя информацию и трактуешь ее так, как удобно тебе в данный момент. У тебя неадекватная оценка ситуации, которая приводит к раздражению, протесту, злости, апатии. Ты постоянно занят самобичеванием, винишь себя в произошедшем. Ты непрерывно сравниваешь меня с Томом. А вот Том так делает, а вот Том так говорит, а вот Том это, а вот Том то! Ты даже не замечаешь этого. У тебя Том с языка не сходит. Я говорил со знакомым психотерапевтом. Билл, ты не справишься сам. Тебе нужна помощь специалиста. — Я не хочу. Как я буду обсуждать с чужим человеком гибель моего брата? — Просто. Как обсуждаешь это со мной. Только он поможет тебе пережить эту трагедию и не сойти с ума. Я остановился и помассировал виски. А может быть я хочу сойти с ума. — И если вы чувствуете друг друга на расстоянии, то почему он не чувствует, как тебе херово? Почему не появляется? Почему не дает о себе знать? Ты же чувствовал, когда ему было плохо? Почему он не чувствует тебя сейчас? — добил он меня. — Может быть, он не знает, что мне плохо и думает, что я счастлив? — Не занимайся моральным онанизмом, Билл. Я больше чем уверен, что Том почувствовал бы твою боль. Она слишком сильная, слишком острая, ты сходишь с ума от нее. Неужели ты думаешь, что, если бы он был жив, то не приехал бы к тебе в тот же миг? Да он первым бы бросился тебе на помощь. Вы же близнецы. Он любил тебя, да, любил по-своему, но любил. Том не дал бы тебе загнуться. И если он жив, то где он, Билл? Почему он не чувствует твою боль? Ответь мне всего на один вопрос — что Том делает во Франции в то время, когда ты загибаешься без него тут, в Германии? Я кое-как добрался до ближайшей лавочки и плюхнулся на нее, откинув голову назад. Ответ был таким очевидным на все эти вопросы. Более того, этот ответ был единственным. И, боюсь, что единственно верным. Том бы почувствовал, как мне плохо, и обязательно пришел. Только… — Марк, а может он обиделся на меня? — На что? — простонал мужчина. — На что? На то, что ты стал встречаться с мужчиной? Это твоя сущность, Билл. Я говорил об этом Тому. В том, что ты гей нет ничего плохого, это просто надо принять. Вот взять и принять. Это трудно, да. Особенно когда ты гомофоб, но ты — его семья, ты единственный родной ему человек… Прости, Билл, но не думаю, что Том не знал о твоей ориентации, и, не смотря на то, что он ее отрицал, он не мог не признать очевидного. Знаешь, ты можешь на него обидеться с тем же успехом, ведь твой брат натурал. О, какая трагедия! Отвезти тебя домой? — Нет, мы с Петрой хотели погулять. И в банк надо заехать, карточку заблокировать. — Вот и славно. Где вы встречаетесь? — На Аксель-Спрингер-Платц. Там кофейня хорошая. — Поедем, я подвезу тебя. Мы сели в машину. — Билл, правда, поверь, я не хочу лишать тебя надежды, но обстоятельства таковы, что лучше не питать иллюзий. Вот, — он протянул мне деньги. — Купи себе чего-нибудь. И вечером чтобы обязательно мне похвастался. Я кивнул. Ничего не хочу. Вот совсем ничего не хочу. Хочу смотреть на счет и думать, что ты жив. Да, я буду думать, что ты жив. Просто уехал от меня, обиделся, и поэтому не звонишь. Марк хороший. Он любит меня и заботится. Он с самого начала стал ко мне относиться очень бережно. Наверное, я впервые за всю жизнь почувствовал себя защищенным. Знаешь, Том, это очень важно чувствовать себя защищенным. Мы с тобой всегда решали все проблемы сообща. Где-то ты пасовал, где-то явно осторожничал. Иногда ты откровенно тупил, когда мне требовалась твоя защита. Помнишь, как в школе, когда на меня наехала директриса за мой внешний вид? Ты не заступился, ты предоставил мне решать свои проблемы самостоятельно, а потом долго не мог понять, почему я обиделся. Я как-то привык, что ты — это не стена, это опора. Марк — стена. Последние две недели отлично мне это показали. Он везде со мной, всегда помогает и почти все мои беды и проблемы взял на себя. Даже сегодня он забил на работу и поехал в полицию, решать мои дела. Ты бы так не сделал. Ты бы наорал, что я сам могу поговорить со следователем, а вечером скорее всего не подумал бы спросить о результатах. Том, если ты жив, если ты во Франции, умоляю, услышь меня, дай мне знать, хоть как-то, хоть косвенно, хотя бы намекни. Я всё брошу и поеду тебя искать. Вот всё-всё брошу и поеду. Пожалуйста, дай мне знать, молю, любимый. Я не могу без тебя. Веришь, я хожу по улицам и не замечаю мира. Больше нет света, нет цветов, нет красоты, всё вокруг серое и ужасное. Я не могу без тебя, я просто не знаю, как жить. Дай мне знать, что ты еще где-то крутишь эту мерзкую планету, и я больше ни единой мыслью не обижу тебя. Петра уже была в кафе, когда я пришел. Она как всегда выглядела сногсшибательно. Тщательно уложенные волосы а ля «легкий беспорядок», идеальный макияж. Чертовски привлекательные глаза. Она протянула мне руку: — Зацени! Только что из салона. — Длинные кроваво-красные акриловые ногти были расписаны какими-то завитушками и украшены стразиками. Петра изящно поиграла пальцами около лица, чуть выпятив красные губы. Вышло очень завораживающе. — Ты иногда вызывающе сексуальна, — честно признался я. — Ты бы повелся на меня? — кокетливо захлопала она ресничками. — Нет. Она тут же обиженно засопела. — У тебя нет члена. А если бы у тебя был член… Впрочем, с такой красотой… — я прикусил язык, потому что в следующий момент чуть не ляпнул пошлость. Петра, к счастью, захохотала. Я незаметно выдохнул. Увы, моя подруга отличалась вспыльчивым характером. Мы болтали о пустяках. Точнее говорила Петра, а я слушал и старался не думать о тебе. Иногда что-то ей рассказывал. Она смеялась, как будто я какой-то жутко смешной клоун, хотя мне было совсем не смешно. Мы любили приходить с тобой в эту кофейню. Ты всегда заказывал эспрессо, а я горячий шоколад. Ты брал «Цезарь», а я кусочек фирменного торта. Ты бесился, когда я облизывал губы, перепачканные в сливках и шоколаде, а я все равно так делал, потому что знал, что ты возбуждаешься от моих действий. Когда ты возбуждался, то становился таким милым, таким взъерошенным, таким сладким. И мы снова приходили сюда, ты заказывал эспрессо, а я фирменный торт, чтобы специально для тебя измазать губы в сливках и облизать их самым кончиком языка. — Билл, ты так по-блядски не облизывайся больше, — смущенно пробормотала Петра, воровато озираясь. — А то украдут тебя, что я Марку скажу? Я улыбнулся и сосредоточился на торте. Тебе ведь нравилось, когда я так облизывался? Да, Томми, тебе нравилось? — Кстати, о Марке. Билл, что ты думаешь на его счет? — В каком смысле? — Он говорил, что ты не хочешь переезжать к нему из-за Тома, что начал возводить брата в культ, постоянно торчишь в гостиной, которую заставил его фотографиями. Я молчал, упрямо глядя на недоеденный торт. Твое какое дело? Куда ты лезешь? — Билл, Марк очень любит тебя. Он переживает за тебя. Мне кажется, что тебе надо переехать к нему. Том погиб, его не вернешь, а тебе надо строить новую жизнь. Марк — идеальная кандидатура. Я говорила с ним утром. Он имеет на тебя весьма серьезные виды. Ты будешь с ним счастлив. Ты любишь его? Интересно, а она тоже хочет услышать правду? Почему мне все задают вопросы, на которые я не могу нормально ответить? — Петра, у меня брат-близнец ушел. Я не хочу сейчас думать ни о серьезных видах на себя, в конце концов, я не вещь в магазине и не украшение чьей-то жизни, ни о своем счастье, которого больше не будет, потому что Том был моим единственным счастьем, ни о переезде, потому что в той квартире для меня много ценного, родного и близкого. Там Том. — Но ты же хотел переехать. Черт вас всех дери! Да не собирался я переезжать!!! — Сейчас для этого неподходящее время. — Тебе надо взять себя в руки. Я понимаю, что прошло мало времени, что ты все еще пребываешь в состоянии горя, у тебя траур и тебе тяжело, но, Билл, с Марком тебе будет лучше. Я хочу к Тому. — Марк идеальная для тебя пара. Том, милый, забери меня отсюда, а. — Он сделает тебя счастливым. Пожалуйста, Томми, забери меня отсюда! — Не отказывай ему. Ты должен переехать. — Петра! Да заткнись ты, наконец! Я никому ничего не должен! Что вы все лезете в мою жизнь? Что вам надо? Дайте мне спокойно сойти с ума и перестать думать о Томе! Дайте мне спокойно умереть и отправиться к Тому! Дайте мне… Она отвесила мне пощечину. — Прекрати истерику, — зашипела громко. — Том умер. Его больше нет. Тебе надо думать о будущем, а не жить воспоминаниями о брате, который тебя даже не уважал! Очнись! Открой глаза! Кого ты возводишь в культ? — Он любил меня! — Любил? Поэтому полгода назад выгнал из дома среди ночи? — Я был сам виноват. — Ой, давай теперь оправдывай его! Или ты не помнишь, как под утро пришел ко мне промокший до трусов, весь в слезах и соплях? Эта тварь не дала тебе денег даже на такси. — Не смей называть моего брата тварью! — Да? Не буду. Может тебе напомнить, как он потом набил тебе морду? — Он переживал и не знал, где я и к кому ушел. — Ну точно! Выгнав тебя ночью из квартиры, он вдруг так распереживался не на шутку и переживал целых две недели? И именно из-за переживаний он двинул тебе по морде так, что ты пролетел через всю комнату и разломал при падении стол? Стол разломался по другой причине. Но Петре этого знать не обязательно. Мне тогда не только оплывший глаз пришлось лечить, но и задницу. — Ты делаешь из моего брата монстра. Он никогда не был таким. Он был хорошим. Он был уютным. Он был плюшевым. Он был как плед и чашка какао. Так многие говорят. — Они так говорят, потому что не видели его или не знают. Или это вообще не про твоего брата! Я с тобой уже год общаюсь, давай просто вспомним, сколько раз он унижал тебя? — Но это не так! Том хороший. Он лучший! Он самый лучший. — Окей, хорошо, лучший так лучший, но он умер. И теперь тебе повезло встретить классного мужика, который все для тебя делает. Попробуй с ним начать нормальные отношения, основанные на уважении и любви. — Марк живет со мной уже две недели, если что. — Я знаю. Но у Марка сейчас роль няньки. Дай ему шанс, Билл. Просто дай ему шанс. Поверь в него, позволь сделать тебя счастливым. Я закрыл глаза руками. — Я вас уже обоих ненавижу, — прошептал. — Так будет лучше для тебя, Билл, — отняла она мои руки от лица. — Просто поверь мне. Тебе тяжело. Я знаю и вижу это. Я хочу, чтобы ты был счастлив, чтобы выбрался из своей депрессии. Я хочу, чтобы ты стал прежним. Я не могу слушать эти бесконечные Том, Том, Том. Я всё знаю про ваши отношения, знаю, насколько они были сложными и напряженными, знаю, как твой брат ненавидел Марка, но я прошу тебя — дай Марку шанс. Тома не вернешь, а Марк тебя любит. Дай ему шанс. — Хорошо. Я тоже постараюсь его полюбить. Ты права. Марк достоин быть счастливым, и если это зависит от меня, я попробую. Просто мне тяжело, Петра. Мне очень тяжело. Том был не просто родственником, братом или приятелем, он был моим близнецом, частью меня, моей самой лучшей частью. И больше не говори о нем плохо. Том — святой. Ты не знаешь, сколько он делал для меня, ты ничего не знаешь про наши отношения. Поклянись, что больше никогда не скажешь о нем плохо. — Я обещаю. Но обещай и мне, что дашь Марку шанс. — Я постараюсь. Всё очень сложно, Петра. Ты даже не представляешь, насколько всё… — по той стороне улицы шел… Том. Косички, бандана, серая толстовка необъятных размеров, темно-серые джинсы со спущенной мотней. Походка Тома. Жесты Тома. Он даже загнулся от смеха, как загибался Том, когда его спутник что-то ему рассказывал. — Том! — подскочил я, вцепившись взглядом в фигуру брата. — Том! Стой! ТОМ!!! Я вылетел из кафе, сбивая на ходу стулья и столы. Я рванул к нему, наплевав на оживленное движение, едва не попав под колеса машины. Мне сигналили. Меня материли. Я несся вперед, боясь упустить брата из виду. Впереди метро. Если он сейчас спустится в переход, я снова потеряю его! Прибавил скорость. — Том!!! — подлетел к нему и резко развернул. — Том! Куда же ты… — Осекся. На меня смотрел совершенно другой парень. Похожий немного на моего Тома, но не он. — Все в порядке? — напряженно спросил он. Я задрал лицо к небу, чтобы он не увидел слез отчаянья. — Эй, парень, — потрепал меня за плечо его спутник. — Все в порядке, — всхлипнул я. — Может тебе помочь? — Нет… Я в порядке, — рукавом вытер слезы. — Простите… У меня брат… Я думал… Обознался. Ребята пошли дальше. А я так и стоял посреди улицы, ощущая себя кошмарно одиноким в этом огромном каменном муравейнике. Мимо проносились люди, которым до меня не было никакого дела. Они смазывались, словно граффити на заборе, которое кто-то пытается закрасить широкой кистью. Здания косились на меня, наклонялись, как будто рассматривая мое ничтожество, и в их зеркальных взглядах я чувствовал насмешку. «Ты один», — шептали дома, странным образом разъезжаясь вверх, как лепестки распускающегося цветка. «Его больше нет», — со смехом поскрипывало дерево, и я видел очертания лица брата в его безлистной кроне. «Том, Том-ми», — просигналила машина, взрывая мои нервы. «И вот он стал таким одиноким…» — рассмеялся кто-то сбоку высоким девичьим смехом. Стало невыносимо холодно, темно и страшно. «Умер», — пробасил разглядывающий меня голубь. «Умер», — подмигнуло мне небо, выложив крест из облаков. «Том умер», — зазвенели слова Петры в голове. Я хотел закричать на весь мир, что они ошибаются, хотел доказать, показать им счет, но смог лишь беззвучно прошептать: — Забери меня, Томми.