Когда феникс расправляет крылья

      Когда «Феникс» наконец спустили на воду, у Ларсена прибавилось работы. Он из кожи вон лез, чтобы команда не была недовольна таким долгим пребыванием в море, убеждал, что награда того стоила, что в любом случае нельзя заходить в порт с несколькими не успевшими оправиться от ран членами экипажа на борту и следами сражения на самом корабле, что это вызвало бы подозрения, что так и было задумано и что не стоит беспокоиться о провизии. Ларсен готовился убеждать во всем этом команду как можно дольше и находить как можно больше дела каждому — до тех пор, пока алхимик не закончит начатое.       Так или иначе, работа шла полным ходом — сняли приметную носовую фигуру, сменили название, залатали пробоины. Корабль преображался на глазах — и даже жаль было, что он терял столько своего очарования, что переставал быть тем чудом, которое подняло их в небеса, что превратился в обычный, пусть и неплохой бриг.       Ларсену почему-то не хотелось, чтобы это плавание заканчивалось — сам он считал, что причиной была наконец полученная капитанская власть, пусть какая-то его часть и знала, что были и иные причины. В редкие свободные минуты он подолгу смотрел на линию горизонта, размышлял о дальнейшей своей судьбе и с удивительной для самого себя горечью думал, что это, вероятно, последний раз, когда он выходит в море. Оно в эти моменты казалось удивительно красивым.       Заслышав в один из таких моментов двигатель коляски, он обернулся — Зельтзам выбрался наружу впервые за последние несколько дней. С непокрытой головой и неубранными волосами, наконец-то без перчаток — он теперь выглядел значительно моложе, чем был на самом деле.       — Капитан Ларсен, — Зельтзам подъехал ближе и отдал честь. Ларсен уловил в этом жесте тонкую, едва заметную иронию, но не над самим собой — над ситуацией.       — Вот уж не думал, что доживу до такого обращения, — пробормотал он.       — Привыкай, это твое звание до окончания плавания.       — От кого-то вроде тебя его слышать особенно странно.       Зельтзам улыбнулся и не ответил. Какое-то время они оба молчали, глядя на море и слушая шелест волн и парусов. Ларсену хотелось сказать что-то, но подходящих слов, как назло, не находилось. Зельтзам избавил его от этих бесплодных и немых попыток и заговорил сам:       — Лишившись этого, с позволения сказать, «дара», я, пожалуй, стану даже беззащитнее обычного человека. Времена сейчас неспокойные…       — Ну, я, кажется, уже говорил тебе. Хочешь большего — плати больше. Теперь зато твоя жизнь перестала быть адом, — это действительно было так: хотя работа Томео не была еще завершена, и Зельтзам все еще нуждался в лекарстве — или, скорее, противоядии, — его самочувствие в последнее время заметно улучшилось.       — Да, я знаю, — ответил он и продолжил после короткой заминки: — Я просто подумал, что, раз уж так сложилось, мне стоит держать при себе человека, который мог бы защитить меня в случае чего. Человека, который был бы здоров, умел бы обращаться с оружием… и которому я мог бы доверять. — Ларсен вскинул брови и уставился на него с неверием. — Взамен я могу предложить тебе жилье и полное содержание.       Ларсен ущипнул себя за руку — поверить в происходящее не удавалось, и он не удивился бы, если бы все это оказалось всего лишь сном. Однако Зельтзам не растворился в воздухе, сам он не проснулся у себя в каюте — ветер по-прежнему трепал волосы, а лицо холодили соленые брызги.       — Сдается мне, что ты чего-то недоговариваешь, — наконец выдавил Ларсен.       — Есть и еще кое-что помимо возможной опасности, — кивнул Зельтзам.       — Что же?       — Одиночество, Ханс. Одиночество — страшное проклятие, немногим лучше того, чем одарил меня Рю Томео. Я чужой в том обществе, в котором находился с рождения, чужой и среди равных тебе. — Он затих ненадолго и добавил: — Ты говорил, что хочешь более спокойной жизни, а я хочу, чтобы рядом был кто-то, с кем можно просто поговорить, — что ж, думаю, это то, что мы можем дать друг другу.       Ларсен молчал. Все планы на ближайшее будущее, выстроенные им, рушились, испарялись, как утренняя роса под солнечными лучами. Ему определенно придется привыкать к другой жизни — не той, которую он ожидал все это время, но той, что всегда казалась бесконечно далекой и недостижимой, предназначенной для кого-то другого. У Ларсена не укладывалось в голове, за что Фортуна решила преподнести ему такой дар, не знал он и того, что придется отдать взамен.       — Одно условие, — сказал он.       — Какое же?       — Научи меня искусству штурмана.       — Думаешь, что покой тебе рано или поздно надоест?       — Думаю, что он надоест нам обоим. А в этом мире еще много того, что стоит увидеть.       Зельтзам кивнул и снова улыбнулся — только сейчас стало по-настоящему заметно, что в такие мгновения его словно озарял изнутри свет. Ларсен понял, что тревожило его все это время: ему не хотелось прощаться с этим человеком — единственным, как ни странно, от кого он не видел ничего, кроме добра, — навсегда.       — По рукам, капитан Ларсен.