Когда феникс расправляет крылья

      Оправился Ларсен гораздо быстрее, чем ожидал он сам: через несколько дней рана почти не беспокоила его, самочувствие же вовсе ничем не отличалось от обычного — он снова был полон сил и желания действовать.       Кёртис, как он вскоре узнал, умер спустя несколько часов после сражения — никто особенно по этому поводу не горевал, только Вебер постоянно сокрушался, что его труд пропал впустую, и выхаживал Финнигана и остальных тяжелораненых с двойным усердием. Ларсен, заметив кривую ухмылку Шарпа во время очередных таких сетований, подумал, что, вероятно, смерть их штурмана была не такой уж и случайной. Выяснять это, впрочем, желания не было.       Выйдя на палубу с книгой — там было больше света — Ларсен застал на ней Зельтзама, говорящего с Райли.       — Жаль, что с вами произошло подобное. Надеюсь, рука все же восстановится.       — Даже если не восстановится — это не так страшно. Главное, что я добился своего — а ради такого я и головой пожертвовал бы, не то что рукой.       — Боюсь, что я не понимаю.       Райли задумался, заметил Ларсена и кивнул ему, а после заговорил:       — Думаю, не будет вреда, если вы узнаете. Жителям известно, что к нападению причастны мятежники. Слухи сделают свое дело, его дополнят несколько бунтов на Южном Материке — это отвлечет власти, заставит усилить оборону здесь, а мои союзники на севере дождутся удачного момента и ударят в самое сердце Империи. Если им повезет, Эвенгрейр окажется в наших руках. Многие годы мы планировали что-то подобное, но о такой удаче — молве, будто у мятежников есть собственный воздушный корабль — и мечтать не могли.       — Не самый лучший расклад для меня, — усмехнулся Зельтзам. — Хочу я того или нет — но я все же один из тех, против кого вы всегда боролись.       — Я так не думаю, — подал голос Ларсен. — Насколько я знаю, мятежники никогда не боролись против всех богатых, только против королевской власти и тех, кто сводил людей в могилы ради наживы.       — Верно, — подтвердил Райли. — Да и я постараюсь, чтобы в наших кругах стала известна правда, благодаря кому такое вообще удалось.       — Все ли будут столь благородны?       — Не все. Но и вы, я уверен, успеете позаботиться о своей безопасности, когда все это начнется.       Зельтзам кивнул и обернулся к Ларсену:       — Можно вас на пару слов?       Они зашли в кают-компанию. Ларсен закрыл дверь, сел за стол и невольно вспомнил, как месяц назад Зельтзам точно так же сидел напротив и рассказывал о своих планах — теперь казалось, что с того времени прошли годы.       — Я хочу, чтобы этим вечером ты привел ко мне алхимика.       — Ты специально продержал его столько времени в неведении? Чтобы проще было надавить?       — Вообще-то нет. Просто не было ни одной свободной минуты, столько дел накопилось — хотя вышло удачно. И все же…       — Что?       — Боюсь, что сотрудничать он не станет.       — Так ты хочешь, чтобы я его заставил в случае чего?       — Именно.       — Да с радостью. Я, знаешь ли, сам слегка обиделся на него после попытки меня отравить.       — Я знал, что могу на тебя рассчитывать. Много прочитал? — кивнул Зельтзам на книгу.       — Едва дошел до середины. Не успею закончить до возвращения, наверное.       — Оставь себе. Я не обеднею, а финал определенно придется тебе по нраву.       — Неужели обойдется без виселицы?       Зельтзам только усмехнулся и не ответил на вопрос. Вместо этого он молча протянул Ларсену чек. Тот, взглянув на написанное там число, недоверчиво поднял глаза:       — Здесь больше, чем ты говорил.       — От траты лишних пятидесяти таннеров я тоже не обеднею. Можешь считать, что это компенсация за ранение.       — Твои родители пришли бы в ужас от такой траты.       — Я знаю. Это только прибавляет ей прелести.       Вечером Ларсен, как и обещал, привел Томео к Зельтзаму. Тот, подняв глаза, вздрогнул и мгновенно опустил затемненные стекла очков, будто боялся, что бывший подопытный, словно чудовище из легенд, убьет его одним лишь взглядом. Ларсен на его месте тоже боялся бы этого.       — Думаю, не нужно пояснять, зачем ты здесь? — Зельтзам говорил так же, как и в ночь атаки — от его голоса веяло силой и властью. Ларсен за спиной Томео изобразил рукоплескания в знак одобрения.       — Вы хотите, чтобы я отменил действие моих препаратов.       — Причем в ближайшее время.       — Послушайте, вы сами должны понимать, что мне это не по силам. Десять лет прошло с момента первого испытания…       — Да, и восемь — с тех пор, как ты сбежал, надеясь, что я не выживу без твоей отравы и не смогу воспроизвести ее рецепт!       —…и я не имею ни малейшего представления о том, что произошло с вашим организмом за эти годы, он мог измениться совершенно непредсказуемо.       — По ощущениям, знаешь ли, все так же отвратительно. Меня не волнует. Верни как было.       — Говорю же, не могу. Да и потом, представьте себе, какой это прорыв, ведь вы — сверхсущество, — его речь, по мнению Ларсена, все больше напоминала бред, — было бы настоящим кощунством просто уничтожить все это…       — Ханс, будь добр.       Ларсен не без удовольствия ударил Томео по спине. Попал, очевидно, по почкам — тот согнулся с глухим стоном, лицо его исказилось от боли. Зельтзам подъехал чуть ближе, слова, казалось, вырывались против его воли:       — Если это такой «прорыв», как ты говоришь, — почему не испытал на себе? На своей семье? Может, потому что знал, на что меня обрекаешь, и не был готов пройти через что-то подобное? Гораздо проще, когда мучается кто-то чужой, а не ты сам и не твои близкие, да?       — Но ведь оно того стоило, такие возможности…       — Поживи для начала так хоть немного, а потом говори, что и чего стоило! — рявкнул Зельтзам. — Найди способ исправить это, ясно?       — Я не…       — Капитан, как думаете, сколько пальцев можно ему оставить для изысканий?       Тот растерянно обернулся в сторону Ларсена — похоже, что он вообще забыл о его присутствии. Сам Ларсен с трудом мог поверить, что именно этот ничтожный человек, едва ли не дрожащий теперь от ужаса, смог причинить вред Зельтзаму — во всяком случае, тому Зельтзаму, которого он знал и которого видел перед собой теперь.       — Я не понимаю, — Томео предпринял вторую попытку, — зачем вам все менять…       — Верни. Все. Как было, — чеканя каждое слово, повторил Зельтзам, голос его дрожал от едва сдерживаемой ярости, и чтобы не заметить ее, нужно было быть полным глупцом.       Томео опустил голову и несколько раз глубоко вздохнул, прежде чем ответить. Он, очевидно, сдался — понял, что никто здесь не станет слушать его и не захочет проникнуться его идеями. «Он сумасшедший», — в голову Ларсену как-то сама собой пришла эта простая мысль. Любой нормальный уже давно все понял бы — Томео же был слеп. Он просто не видел ни боли, ни уродства, ни зависимости от наверняка сложных в изготовлении препаратов — все это меркло рядом с сиянием его сверхсущества, что алхимик ни вкладывал бы в это слово. Однако он хотя бы понимал, что в покое его не оставят, пока не добьются своего.       — Я могу попытаться все исправить, но у меня нет никаких гарантий, что это сработает. Последствия могут быть…       Дуло револьвера уткнулось ему между лопаток, на плечо легла тяжелая ладонь. Ларсен, склонившись к нему, вкрадчиво проговорил:       — Тебе не понравится то, что я сделаю с тобой в случае неудачи.       — Но я же говорю…       — А то, что я могу сделать с твоей дочерью, понравится тебе еще меньше.       — Вы не можете, — с ужасом выдохнул Томео. — Она ведь здесь ни при чем.       — Поверь на слово, могу. Если с ним, — Ларсен указал на Зельтзама, — что-то случится — тебе же хуже. Я не поленюсь вернуться в Эовим для этого. Если просто ничего не выйдет — то же самое. Если попытаешься что-то сделать с собой или своими записями — то же самое. В твоих интересах сделать все, чтобы этот человек был здоров.       Зельтзам взглянул на него с благодарностью. Томео сжался, будто пытаясь стать меньше и незаметнее.       — Хорошо. Я все сделаю. Дайте мне время, записи и реактивы.