ВС-II «Легальный исход»

«Chaque jour nos histoires qui me traquent Chaque jour le manque qui me braque Chaque jour l'écart qui grandit depuis nous L'amour qui s'accorche malgré tout…»* Patricia Kaas «Sans nous»

Заслышав звук будильника, Власова нехотя потянулась рукой к источнику шума, чтобы устранить его. Тяжело вздохнув, она заставила себя продрать глаза и вылезти из постели. Никита уже шуршал в коридоре, одеваясь в школу. Рита в очередной раз порадовалась, что сын уже взрослый, чтобы самостоятельно вставать, умываться, завтракать и собираться на учебу, когда мать была не в состоянии помочь ему с этим. Летом, когда каникулы закончились, Рита вызвала его на серьезный разговор, который ребенок сам же и спровоцировал, заявив ей, что уже большой и не нуждается в ее чрезмерной опеке. Будто она когда-то была чрезмерной, фыркнула про себя мать, вспоминая все свои ненормированные рабочие дни, но вслух сказала другое. - Отлично. Раз ты уже большой, значит, хотя бы иногда сможешь сам собираться в школу: вовремя подниматься, - начала загибать пальцы Рита, - умываться, одеваться, заправлять кровать, завтракать и доходить сам до школы. А я буду вставать за пять минут до твоего ухода, чтобы убедиться, что ты не забыл ничего, - подытожила она, и Никита глянул недоверчиво: с чего вдруг такая свобода? - Ну, могу, да, - пожал он плечами, имитируя безразличие, - делов-то! - Прекрасно, - улыбнулась Власова, потрепав его по макушке. – Я очень рада, что у меня растет такой взрослый и самостоятельный мужчина, который не наделает глупостей, пользуясь доверием матери, - намекнула она. - А что случилось-то? – не удержался от вопроса сын. – Тебе разве на работу по утрам не надо? - Надо, но – не всегда так рано. У нас переигрался график, теперь мне надо на нее позже, и, как ты понимаешь, мне совсем не хочется вставать ни свет ни заря, чтобы готовить завтрак такому большому пацану. Мне хочется выспаться, хотя бы иногда. - Да ладно, ма, базара нет, - улыбнулся Никита, больше довольный тем, что ему делегировали новые полномочия, чем обиженный, что его вот так задвинули ради получаса сна. - Базара нет у тебя с Вовкой, - строго поправила его Рита. – А с матерью и другими взрослыми изволь разговаривать нормальным русским языком. Или я начну думать, что неправильно тебя воспитываю. - Да ладно, ма, - протянул сын, не желая омрачать радость. – Я тебя понял. Все сделаю сам, - кивнул он. - Вот, совсем другой разговор, - одобрительно улыбнулась тогда Власова, радуясь, что маневр удался. На самом деле график на работе продолжал быть ненормированным, и никто не переигрывал смены, чтобы она приходила попозже, просто она договорилась с Рогозиной сдвинуть на час начало своего утра в счет всех тех дней, которые работала, чтобы выручить, пока народ гулял в отпусках. Ей просто нужно было это время, пока ее никто не видит, чтобы прийти в себя, вернуться в себя – ту, к которой привыкло ее окружение, начиная от сына и заканчивая коллегами. После того как Рита получила письмо из Германии, ей стало казаться, что жизнь потихонечку начала налаживаться. В работе она стремилась забыть обо всем, вернее – о нем. Знаменитая поговорка, что время лечит, была взята на вооружение, и Власова пыталась занять то самое время по полной программе, чтобы у нее не оставалось ни минутки, чтобы думать и вспоминать. Сначала было легко: поль­зу­ясь тем, что Ни­кита про­водил свои ка­нику­лы то с от­цом, то у ба­буш­ки, она взяла на себя, все дополнительные часы, форс-мажоры и вынужденные смены, когда коллеги никак не могли разойтись в датах с отпусками. Недели летели быстро, дни – еще быстрее. И Рита уже думала, что все проходит, когда один короткий сон выбил ее из колеи. Не то чтобы он снился ей впервые, нет, случалось и до этого, но в эту ночь сон был настолько реалистичным, что Власова проснулась в слезах. Единственным утешительным моментом было отсутствие Никиты дома, а значит, возможность дать волю эмоциям. Риту накрыло по самую маковку: она прорыдала полчаса, понимая, что не может остановиться и прекратить эту истерику, осознавая, что все попытки выкинуть прошлое из памяти привели лишь к полному истощению организма. И ночью она увидела себя в деревне вместе с ним, безмерно счастливой и расслабленной, как намек на то, что ей следовало бы сделать – отдохнуть. И с тех пор он являлся ей все чаще. То Власовой снилось, как его убивают на ее глазах, и это, пожалуй, был еще лучший вариант развития событий, потому что утром сон плавно накладывался на реальность: его больше нет. Но в другие ночи Рита ясно видела, что он жив, что он с ней и это навсегда, и оттого так чудовищно было пробуждение, когда надо было осознавать, что это не так. Власова перечитывала письмо, чтобы заглушить боль и отчаяние, пыталась ругать себя за слабость, чтобы как-то совладать со всем тем, что никак не уходило в прошлое, а потом махнула рукой. Приближался сентябрь, отдохнувшие и загоревшие коллеги постепенно материализовывались в офисе. Просить отгулы было как-то не с руки – да и не нужны они ей были вовсе, – а вот пару часов утром, чтобы прийти в себя после жестоких ночей, ей были бы точно не лишними. Рогозина удивилась такому раскладу, но скорее обрадовалась, чем рассердилась: давать отгулы всегда было делом сложным – рук постоянно не хватало, а пара часов погоды не делала. К тому же, они договорились, что Рита будет звонить в офис перед выходом из дома и, возможно, сразу же подъезжать на место преступления, где напарники введут ее в курс дела. Удобно всем. И Власова выдохнула. Теперь по утрам у нее было время, чтобы собрать себя в одно целое существо и предстать перед коллегами тем человеком, кого они давно знали, а не той размазней, в которую она превратилась, понимая, что боль потери уходить никуда не хочет, зараза-время ни черта не лечит, а жить как-то дальше надо. Сами коллеги подтолкнули ее к этим мерам, когда в один ужасный день сначала Шустов, потом Селиванов, а затем и Данилов – завершающей вишенкой на торте – поинтересовались, все ли у нее в порядке, не нужна ли помощь, может, она поговорить хочет или… - Значит так, - рявкнула тогда Рита на всех разом, - кто еще раз соберется залезть мне в душу со своими мудрыми советами, получит в бубен, ясно?! Мужчины лишь переглянулись тогда, но возразить никто не посмел. И она была им благодарна. Да, несмотря на то, что за периодически косые взгляды ей хотелось расстрелять их сразу – Власова терпеть не могла жалость – она мысленно говорила им спасибо, что они сделали вид, будто ничего не знают. Может, они и на самом деле знали шиш да маленько, но для нее главным было, что перед ней они вели себя так, как раньше – до него. Рита не могла, не хотела и не могла ни с кем о нем говорить. Даже с Шишковой, как однажды ей намекнул Данилов, мол, может, вам обеим будет легче – одно же горе. Черта с два! Он был слишком близким, слишком глубоко проникшим в нее всю, чтобы она могла даже просто поддержать разговор о нем. Не могла. Она хранила его в себе под тысячью замками, самовнушая, что когда-нибудь это обязательно пройдет. Сначала счет шел на недели, потом Власова дала себе время до начала учебного года. Но Никита уже пошел в шестой класс, а ее все еще срывало с катушек с завидной периодичностью. Каждый раз, когда она думала, что все, становится легче, проходит, болит меньше и прочие жизнеутверждающие глупости, на следующий день ей сносило крышу, и Рита провалилась в тот параллельный мир, где был он. Она все еще слышала его голос в своей голове, так четко, словно он сам был здесь минуту назад; она прекрасно помнила каждую черточку его лица и каждый шрам на его теле. Стыдно признаться, но иногда ей случалось ловить себя на том, что она мысленно разговаривает с ним, как если бы он служил где-то далеко и они общались по телефону в ожидании, когда он вернется. С одной стороны, Власова понимала, что это ненормально, что так недолго и свихнуться по-настоящему, а ей еще сына поднимать, и в какой-то момент проскользнула идея, не пора ли прибегнуть к суровой медицине, но мысль о том, что это может стать известно на работе, тут же отметала любые варианты. Нет, она сильная, она вполне способна справиться сама. Еще не хватало, чтобы ее из органов за это поперли! Но она не справлялась... С другой стороны, Рита пыталась быть сама себе психотерапевтом, убеждая, что нет в этом ничего такого уж страшного, что просто нужно, чтобы прошло еще время. Ну не будет же она вечно по нему страдать, в самом-то деле! И Власова дала себе срок до Нового года. На дворе стоял сентябрь, и у нее впереди было больше трех месяцев, чтобы вылечиться и окончательно вернуться в свой разум, в свою жизнь... - Готов? – зевая, она вышла из спальни, видя, что Никита уже берет ключи, чтобы уйти. - Да, мам, - обернулся он. – Я погнал, Вовка уже внизу ждет. - Ну давай, - улыбнулась Рита. – Удачного дня. - И тебе! Вовка был одноклассником сына и жил в соседнем подъезде. Мальчишки сдружились и приноровились ходить вместе в школу, к великой радости родителей обоих. Закрыв за Никитой дверь, Власова медленно побрела на кухню. Так, человек сварганил себе с утра яичницу, и она даже не подгорела. Молодец, делает успехи, отметила про себя Рита и потянулась за туркой. Этой ночью она снова была в деревне, он разжег костер в привычном месте, недалеко от яблони, заявив, что сегодня у них только походная пища, более того – готовить ее он будет сам. Ей было позволено лишь наблюдать и дегустировать… - Оно, конечно, не так, как на костре, - поставив варить себе кофе на плиту, пробормотала Власова, словно отвечая ему, - но пить можно… Сложно, адски сложно было выходить из этих ночей в реальные утра. И она могла уповать только на время, которое постепенно успокоит все ее эмоции, чувства, раны, воспоминания. И, может быть, когда-нибудь она даже сможет произнести вслух его имя. Но не сейчас – сейчас их короткая, но яркая история была сильнее всего остального, и приходилось постоянно быть начеку и напоминать себе, что она закончилась. И как-то жить с этим дальше. Ежедневно учиться жить с этим дальше.