And we'll never be royals

Радтараканы.

Радтараканы устроили себе гнездо на чердаке. Нора знает это. Они перебирают своими огромными лапами по скрипящим половицам, мешая женщине спать. На грани сознания Выжившей мелькает мысль, что стоит встать и зачистить помещение, но ей слишком лень. Радиоактивная буря беснуется за окном, отдаваясь тупой болью в её затылке. А потому – решает она – пусть её хоть обглодают до костей, но она не встанет с полусгнившего лежака. Нора закрывает глаза. Она пытается выглядеть расслабленной, пытается вытянуть ноги, раскинуть руки – все, для того, чтобы немного отвлечь собственное сознание от происходящего. Но радтараканы бегают, бегают наверху. Их стрекот становится то громче, то тише, нарушая зыбкое равновесие. И Нора – сама того не желая – достает из кобуры пистолет покойного рейдера, поджимает под себя ноги и задирает голову вверх, мысленно предлагая этим тварям последний шанс. Потому что она – юрист, а хороший юрист всегда предоставит оппоненту возможность отступить. Буря за окном не стихает, врывается в нежилые дома плотным потоком радиации, ласкает своим дыханием почерневшие кости бессмертных жильцов. Нора закидывается горстью Рад-Х, заглатывает таблетки на сухую, чувствуя, как несколько застревают в горле, из-за чего ей приходится сглатывать несколько раз. Радтараканы тоже чувствуют бурю. Радтараканам нравится эта буря. Радтараканы все бегают, бегают, отбивая в голове Норы ритмы самбы. Женщина пытается вспомнить, откуда она знает эти ритмы, но проклятый стрекот сбивает все мысли в сплошной пыльный ком. Она заставляет себя встать с лежака. Она заставляет себя идти по второму этажу, не обращая внимания на застарелые пятка крови и детские кубики, мимо разбитой ванной комнаты, откуда рейдеры стащили даже туалет. Нора поднимается на чердак. Выстрел, еще один и еще. Растоптать ногой детенышей за то, что помешали ей отдыхать. Оторвать крепкие хитиновые пластины и потешить себя прямым выстрелом в голову. Радтараканы – не люди, их не жалко убивать. Радтараканам вообще не место в этом мире. И поэтому Нора топчет их, топчет одного за другим, упиваясь паническим писком молодняка. Буря уходит. Нора устало облокачивается спиной на хлипкую стену. Маслянистый взгляд её скользит по месту радтараканьего побоища, зарывается в склизкие ошметки плоти. Она думает о том, что можно найти пустые банки и собрать немного мяса на будущее. Можно приготовить суп или просто пожарить. Но сначала нужно будет принять еще парочку Рад-Х. Да. Рад-Х и еще что-нибудь, чтобы просто расслабиться. Стрекот в её голове не смолкает. Радтараканы бегают, бегают, отбивая похоронку Убежища 111.

Немного химии

Хэнкок знает одну маленькую тайну. Точнее, он почти уверен, что это тайна. Он покупает винт у курносой бродяжки, что приходит к Капитолию раз в пару недель, и видит подтверждение этой тайны в её глазах. Таких больших, немного заплывших глазах, которые смотрят на мэра Добрососедства практически с обожанием. Он отсыпает ей несколько крышек, пару раз повторяет, что она – солнышко, и советует меньше шастать по Бостону в одиночку. И в тот момент, когда обезображенный гуль подмигивает своей неудачливой собеседнице, когда он тянет пальцы за припрятанной сигареткой, зажимая фильтр той в рваных губах, когда он медленно, почти лениво, прикуривает, наполняя рот горьковатым дымом, вот именно тогда. Происходит «немного химии». И треклятый гуль уже не кажется радиоактивной отрыжкой войны, которой впору детей пугать. Он - Джонни Хэнкок - просто обаятельный парень, старый добрый мэр Добрососедства, который любит закинуться и поболтать. Он приходит в Третий рельс, выбирая себе столик подальше от суетного народа, но так, чтобы было отлично видно красотку Магнолию. Она – будь Хэнкок проклят – знает о том, что он «знает». Очаровательная чертовка щурится, заводя очередную песню о несчастной любви вертихвостки к подонку, на её губах играет одна из тех улыбок, что обещают мужчинам рай небесный. Джонни нравится, когда женщины смотрят на него так. Особенно ему нравится, когда эти женщины красивы. Эти взгляды почти так же хороши, как доза винта у него в кармане. Эти взгляды позволяют Хэнкоку раз за разом убеждаться в своей маленькой тайне. Поэтому мэр Добрососедства достает забитый наркотой ингалятор, встряхивает и неторопливо выдыхает, чтобы со следующим глубоким вдохом словить свою порцию кайфа. Немного химии для старины Джонни. Винт падает на пол, а голова гуля опрокидывается назад. В ней сейчас так же пусто, как в радиоактивной пустыне, но в груди разрываются мегатонны фейерверков. Обезображенное лицо Хэнкока искажается блаженной улыбкой, кончики пальцев дрожат. Он закатывает черную бездну глаз, чтобы под закрытыми веками видеть мир, в котором нет никаких проклятых тайн. Он готов танцевать, убивать и трахаться не снимая свою треуголку. Он чувствует, как гибкое женское тело прижимается к нему сбоку. Как тонкие, не оскверненные тяжелой работой, пальчики касаются его шеи и плеч, а горячее дыхание щекочет кожу там, где еще каких-то пару лет назад было ухо. Гуль открывает глаза медленно. В его груди все еще взрываются фейерверки, но уже не так оглушительно-прекрасно, как это бывает в первые несколько секунд. Магнолия сидит спиной к нему, потягивая из низкого стакана обжигающий виски. Мэр находит свою треуголку на стуле рядом, в треуголке короткая записка и цифры номера в отеле, где его уже ждут. Хэнкок не красавчик. Но – в отличие от большинства мужчин – он знает маленькую тайну. Женщины любят не красавчиков. Они сходят с ума по обаятельным уродам.