1 step
7 декабря 2016 г., 03:31
XXI – Wasn't Enough
Стеклянные двери не выглядят такими приветствующими своих больных посетителей, как это выглядело на фотографии в толстой брошюре, которую мне протянула моя сестра. Не то чтобы ее действительно сильно беспокоило мое состояние, но мои покушения на ценные вещи в доме сильно сказывались на наполненности холодильника, невзирая даже на то, что я почти не ел. Так что я лишь с жадностью делал затяжку и прятался под козырьком, не предпринимая даже попыток сейчас войти внутрь, подняться на третий этаж и заглянуть в 384 зал, где на раскладных и жутко неудобных стульях сидели подобные мне и говорили о своей жизни, боли, проблемах, отсутствии любви, понимания. И зависимости. Не то чтобы я совсем себя запустил, но пятно кетчупа на крае черной застиранной, и явно великой мне футболке не единожды попадалось на глаза Хигучи, и всякий раз пыталась оттереть своим длинным ногтем, окрашенным неровно розовым лаком, будто она чихала каждый раз, как касалась маленькой вонючей кисточкой своего ногтя. Отгрызенные заусенцы — она делала это всякий раз, когда очередь говорить неумолимо приближалась к ней, и каждый раз ее истории отличались друг от друга, а бывало и так, что называла вовсе не свое имя. Обычно это бывало после того, как накатит перед встречей. А еще она любила зажимать меня в углу между дверью в зал и колонной, врезанной в стену. Но это раздражало даже меньше, чем ее попытки мне что-то доказать. О себе, обо мне, о целом мире, который пожрал вирус. В какой-то момент может показаться, что она сумасшедшая. Но, по сути, мы все такие. В этом сером зале с закрытыми окнами, с монотонными, порой дрожащими голосами, под цифрой 384, врезавшейся в память. И куратором-кретином. День встреч перенесли на среду. Так гласило письмо на почте. — … и он опять слетел с катушек. Нет, ты представляешь! — слишком много буйства и экспрессии в это пасмурное утро. Дым смешивается с дымом женских сладких сигарет, а затем исчезает во влажном воздухе. Начался дождь. Я поежился и вжался бедром в прибитую к плитке помойку, в два больших затяга окончательно добивая сигарету, и сквозь дым бубня, что мне это не интересно. Впрочем, Хигучи никогда не обращала внимания на тот факт, интересен мне ее треп или нет, она просто говорила, и довольно часто говорила о том, чего «люди не знают!», и большинство вещей были выдумкой, разумеется. Как, например, то, что у Елизаветы II была борода – честно, и таких открытий было великое множество. Я тушу сигарету, а она в два прыжка оказывается передо мной, расталкивает в стороны части пальто, и касается груди, грязной задрипанной футболки, слушая, считая вслух. Так она узнавала, нравится она мне уже, или все еще попытки тщетны. Мы поднимаемся на второй этаж, бегло взглядом окидываем не меняющийся абсолютно, часовой график работ тех или иных встреч, включая имена кураторов, а затем движемся на третий этаж. Она не умолкает, и ее светлые волосы, некогда сильно растрепанные, сейчас убраны как следует в строгую прическу, и если верить ее не менее строгому костюму, она снова попытается выйти на работу, где в обязательно порядке, в туалете, перед собеседованием накатит. Скажу честно, эта рубашка, немного промокшая за счет неожиданно начавшегося дождя, красиво выделяет ее грудь. Мы свернули на этаже в противоположную от зала сторону, но, в принципе, ничего не изменилось. Разве что, я узнал, как громко она умеет стонать, будучи абсолютно не в своем уме. А еще мы опоздали на встречу. Встречу анонимных наркоманов.***
— Что же, Наоки, замечательно, сегодня ты выглядишь значительно лучше, чем на прошлой неделе, — выслушав комплимент, он, Наоки, сильнее сжал свою ручку, которой имел обыкновение щелкать, и неловко улыбнулся уголками губ. Часть из нас вздохнула с облегчением, смотреть на его сгнившие дочерна зубы хотелось в такое время меньше всего на свете. Хоть у меня и пустой желудок, но ощущение было такое, что я уже готов был вывернуться наизнанку от одних только воспоминаний. Как-то раз он сам, во время первой встречи, вырвал себе передний зуб, говорит, все равно шатался. Третью неделю подряд у нас идет первая ступень — знакомство и рассказ о себе, о том, как мы живем и чем жили раньше. Проще говоря, воспоминания чего-то далекого, забытого. У кого-то стерлось из памяти, и оставалось покрытым толстым слоем кумара. Смотря на эти лица, вряд ли можно предположить, что хотя бы половина выйдет из своего дерьмового положения, но им в любом случае ничего больше не остается. У кого-то на ногах мигали браслеты, они фиксируют места, в которых побывал «носитель», такие живут к центру ближе всего, потому что они ограничены в своих действиях. На своей ноге я такого не обнаружил, не так уж много делов натворил, будучи под состоянием полного отсутствия разумных мыслей в голове. Если говорить обо мне, то я попал сюда весьма дебильным способом, когда решил попробовать нечто круче, когда решил, что «Спайс» — штука веселая. Нет, на самом деле в тот момент мне уже было все равно, чем упарываться, только бы заколотить брешь в самом сердце, в душе, не знаю, короче, где-то там, внутри, что-то неприятно сквозит. И этот сквозняк нужно было как можно скорее предотвратить. И эти таблетки помогали лишь на время, лекарство не было абсолютным. Дрожат пальцы, сбивается дыхание, и мне в один миг становится жарко. То, что мне дала гребаная Хигучи, там, в туалете, где мне пришлось ее поставить раком над унитазом, она поделилась со мной одним «волшебным» порошком, сказала, размазать под нижней губой, будешь чувствовать себя фантастически. Но даже после этого секса я не чувствовал себя фантастически, а ей, кажется, уже все равно было, что употреблять. Глядя в ее глаза напротив, абсолютно стеклянные, невольно ухмыльнулся. Сука. — Акутагава, может, ты расскажешь что-то из своего детства, какое-нибудь яркое событие, может быть? — кто знает, как долго я витал в какой-то прострации, как долго видел перед глазами гребаные круги, или, быть может, сколько литров пота с меня сошло за последние двадцать минут, но я успел вслух поклясться, почти шепотом, который услышал лишь долбанный Наоки, что дерьма этой блондинки я больше пробовать не стану. Голос показался мне незнакомым, впервые за три недели встречи, я даже внимания на него не обратил, когда ввалился в зал, никто и глаз не поднял, я тоже, что, собственно, было нормальным. Всем плевать. Но когда я услышал свою фамилию еще раз, мне стало немного легче, резкий жар спал, и я, глотнув жадно катастрофически важного сейчас воздуха, поднял взгляд. Я его не видел никогда, и когда проходил мимо расписания, не заметил посторонних иероглифов напротив номера кабинета. Поймав взгляд его глаз, я ощутил страшное волнение, и внутри все резко начало выворачивать наизнанку, и я сильно пожалел, что свернул сперва в мужской туалет, боже, как я сейчас об этом жалею. Может, я рухнул в чан с коньяком? — Есть одна история, мне тогда было около двенадцати лет… .***
Теперь старое пятно от кетчупа пытаются оттереть не нервно подрагивающие пальцы Ичиё, а мои. Напротив, в раковине, бежит ледяная вода, пальцев я уже даже не чувствую, но все равно усиленно тру въевшееся пятно и ругаюсь, страстно желаю закурить, но в конце встречи он сказал, что стоит бросать курить. Никотин провоцирует. Я не очень хорошо понимал, почему именно так происходит, но теперь же я молча кусал собственный язык, вжимаясь в фанерную стенку кабинки туалета. Туалет был тесным, с двумя кабинами и очень неудобным седалищем, зассаным, так что даже такой как я побрезгует им пользоваться. Невольно нарисовалось в голове, как Хигучи сжимает грязный ободок своими наспех наманикюренными пальцами. А еще она, кажется, размазывала теми же пальцами порошок под моей губой. Кажется, меня вот-вот стошнит. — Тебе помочь? — Я сам справлюсь…, — и даже не смотря на мой пренебрежительный тон, он все равно перехватывает безбожно мокрую ткань, все так же растягивает уголки губ в довольной ухмылке и, напевая, чудесным образом избавляется от пятна, потратив на это около двух минут. Но мне этого хватило, чтобы почувствовать его запах, запах его волос, воротника плаща, который он надел сразу, как только закончились глупые, и порой выдуманные истории конченых наркоманов, а затем поднял взгляд исподлобья на меня. Прямо в глаза. Десять секунд, столько я насчитал, и успел понять, что это, черт побери, дерьмо будет мне сниться каждую ночь. Его зовут Осаму Дазай, он дал мне пачку мятной жвачки, и сказал, что никотин провоцирует. Я так и не понял, почему именно это происходит.***
На следующей неделе встреча снова была в среду. Так гласило очередное письмо на почте, которое я просматривал еще минут пять, и думал, не личная ли эта почта Осаму, ведь если оно так, ему, наверное, можно написать, верно? Я открывал ссылку, новое письмо, и сидел в ожидании прихода, но вместо написанных неизвестных мне до сих пор слов, я крутил между пальцев сигарету, и перманентно совал в рот, сжимая между губ, борясь с собой. С желанием прикурить, но Гин разобралась с этим быстро: вынула сигарету, сунула в пачку, а ту утащила уже к себе в комнату, наказав, в лифчики ее я точно не полезу. Кто знает, куда заведет меня моя жажда заменить фен на никотин. Никотин на жвачку, в заднем кармане грязных джинсов, которые заляпал, пока вертелся в закусочной, у фритюрницы, не меняя масла вот уже две недели, потому что клал на все это болт, клал болт на то, что когда-то я туда уронил свою травку, пустоголовый кретин. Новая, очередная встреча была отражением предыдущей, истории из старших классов, если кому-то вообще удавалось в них попасть, и я был из числа тех, кто щеголял в черном гакуране. Моя история была о младшей сестре, моя история была о парне, который на крыше всегда скручивал свою купюру и, загадочно мне улыбаясь, снюхивал с учебника литературы первую дорожку, а вторую частично сдувало ветром, или ее успевал снюхивать я, зажимая левую ноздрю указательным пальцем, оставляя полумесяц от ногтя на коже. Они почти не проходили, полумесяцы. Это могло говорить о том, с какой периодичностью я ее зажимал. Снова мое имя, коньяк, приятный аромат, и легкая ухмылка. Казалось, что он, Дазай, флиртует, пока слушает мою новую историю, слегка покачивая ногой в такт тому, как грызет ногти Ичиё, отколупывая лак. Он сыплется на пол, под ножки ее стула. Она так и не вышла на работу, но без лака ее ногти смотрятся еще хуже. Они все в белых пятнах, как говорят, недостаточно витаминов, вроде как. Внутри целый шторм, и словно моя кожа — это оголенные нервы, и футболка неприятно по ним скользила, заставляя меня дрожать на этом неудобном складном стуле. Дазай подпер лицо кулаком и наклонился вперед, ближе, хотя нас отдаляет несколько метров, ведь круг из наркоманов довольно большой. В левой руке он зажимает небольшой планшет, на котором закреплено несколько листков, пара распечаток с фамилиями, и какой-то длинный список чего-то, что я не вижу, но каждый раз, как кто-то заканчивал историю, он делал пометки, обращаясь параллельно к следующему. У него голос вкрадчивый, осторожный, будто присматривается к новому неизведанному зверьку и пытается втереться к нему в доверие, но какого-то дьявола это происходит только со мной, с другими его тон весел, но, скорее, напускной. Или мне кажется? Быть может, мне просто хочется, чтобы так было, чтобы он так смотрел и говорил только со мной?***
Первая ступень заканчивается почти успешно, я рассказал много историй, пару выдумок, но, кажется, он это понял, они это поняли, и остальные же не брезговали из раза в раз выдумывать все более новые и новые невероятные приключения, новые истории, легенды имени себя, и этот цикл прекратится только тогда, когда они, наконец, перестанут толпиться в коридорах, в женских туалетах, и дрожащими руками закладывать под губу, снюхивать с влажных ободков унитаза, закуривать у распахнутых окон, не боясь, что кто-то может почуять острый запах шмали. Никто не боится. А я остервенело сую в рот несколько мятных жвачек, шумно глотаю и выдыхаю носом, наблюдая, как большие и холодные капли дождя обрушиваются на землю, на без того огромные лужи, на мои черные волосы с седыми концами, которые прилипли к шее и линии челюсти. Но в какой-то момент дождь прекращается, и мое дыхание больше похоже на драконье — выхожу из мятного ступора через несколько мгновений. Зонт. — Со следующей недели начнется ваш второй этап, постараешься, Рюноске? Наверное, в тот момент я ощутил какой-то ужас одновременно с ненормальным восторгом, а глаза лихорадочно блестят. В какую-то минуту я подумал, что нашел якорь, теперь я знаю, как взять себя в руки или типа того, что там обычно чувствуют люди, когда видят ясно перед собой цель и смело к ней шагают? Но, черт побери, кто бы только мог подумать, что я стану проклинать себя за тот миг, когда встретился с ним взглядом. Перед тем, как снова оставить меня под холодным дождем, Осаму наказал мне, что мой стул будет под шестым номером, и что никотин провоцирует. Я все еще не понял, как это действует. Я начал искать в нем спасителя.
