2 step.
8 декабря 2016 г., 01:34
Chaos Chaos – Do You Feel It?
Я толку арахис дном стеклянной солонки. Это успокаивается, значительно сильнее, нежели жвачка, которую я жую третий час, как только поднялся с постели по звонку будильника, как только ощутил, что мне в ноги Гин кидает отстиранное пальто и футболку. Она взяла выходной, чтобы привести в порядок нашу квартиру, не мою комнату, но вещи. Напротив — Дазай на пластмассовом стуле, попивающий кофе и покачивающий ногой в такт тихой музыке. При центре находится маленькая столовая, со своим паршивым кофе, который они варят, так как по лицу куратора сразу видно, что привык он к более изысканному вкусу, нежели к горелой подошве, скользящей по языку. Я усмехнулся на это сравнение в своей голове, покачал головой, а затем словно током ударило, и сердце подскочило к горлу. Дазай резко наклонился вперед и налег грудью на круглый стол — пара метров. Это все, что нас разделяло, за исключением солонки и арахиса, который я давлю, который отлетает, и скорлупка остается в пушистых волосах старой леди, которая сидит рядом и шамкает свои несчастные оладьи. Удивительно, что ей вообще хватает терпения этим заниматься. Вокруг — сотни тысяч отвлекающих звуков, хлюпанья, песни из старого пузатого телевизора над потолком, стук колес кресла-каталки, тихие разговоры и лязг столовых приборов. Если прислушаться, как следует, то ты сможешь создать новую симфонию. Пахнет сыром и шоколадом. А еще старыми горелыми подошвами, с которых сцеживали сок с помощью кофеварки, вливали в стаканчики и называли это «Эспрессо», без сахара, пожалуйста. Минутная стрелка треснула и показала, что сейчас половина одиннадцатого утра. Еще десять минут, и начало собрания, а я себя даже отодрать от стула не способен сейчас. Так вот, Осаму Дазай, который запрещает мне курить, который странный куратор, который оттер пятно на моей футболке тогда, в туалете, с помощью ледяной воды. Его глаза сверкнули, и я только сейчас обратил внимание на его многочисленные бинты, скрывающие руки, шею, до самого кадыка — это выглядело весьма завораживающе вкупе с его дорогой одеждой. Где ты одеваешься, Дазай? Какие бутики ты посещаешь и откуда берешь деньги? Бестактно, наверное, задавать такой вопрос, но я проигрываю диалог в своей голове, и представляю, как он охотно отвечает, что у него есть неплохая работенка помимо этой. Это ближе всего к правде, честно говоря. Особо я не хотел загоняться, чтобы погрузиться в фантазию этого диалога целиком и полностью, это отключит меня от реальности на какое-то время. — Знаешь, ты неплохо справляешься со второй ступенью, правда, — начинает он, хотя я слышу лишь только его голос, не особо вслушиваюсь в смысл слов. Да, пожалуй, можно с уверенностью сказать, что его голос меня сводит с ума. Настолько мелодичный, приятный, и в то же время с хитрыми нотками, а взгляд то и дело заставляет настораживаться, ощущать себя полностью раздетым, догола, честно, ты стоишь пред судом, а Осаму лишь издевательски обводит деревянным молотком контур собственных губ, намекая. Говоря прямым текстом. Приговор вынесен и обжалованию не подлежит. Я согласен. И судорожно вдыхаю, когда понимаю, что едва не сказал эти слова вслух, отодвигаю в сторону солонку, откидываюсь на спинку стула и, кусая нижнюю обветренную губу, склоняю голову вбок. Так я присматриваюсь и показываю оппоненту, что внимательно его слушаю, и делаю я такое не часто. — Не так сложно признаться в этом самому себе, сложнее будет принять помощь извне, особенно когда ты упертый баран, — Дазай говорит. Упертый баран — это я. Знакомство прошло не очень хорошо, но, тем не менее, я лишний раз это подчеркнул, и готов слушать обвинения в моей неблагодарности. Гин так не говорила, но я видел это прекрасно на ее лице. Мне жаль. Правда, жаль. Жаль, что ты, сестрица, горбатишься за нас двоих на эту съемную квартиру, и терпишь гниющее существо у себя под боком. Мне искренне жаль. Дазай улыбается, а мои брови медленно сползаются к переносице. Необъяснимая агрессия сотрясает мой разум, и кончики пальцев конвульсивно подрагивают. Хочется залаять, откровенно, встать сейчас на четвереньки, показать, доказать, что я могу, и я смогу, и я все это дерьмо преодолею, и не нужно меня нахваливать, не нужно говорить, какой я молодец, что справился с такой простой задачей, как принятие собственного греха. Я могу себе это сказать, я могу себя с этим смело поздравить, но никто иной. Честно, не знаю, почему так происходит, но я чувствую такое снисхождение в этом взгляде, и такую вселенскую тоску, словно Дазай — сын Божий, вы посмотрите на него. Черт. Я не пришел на новую встречу. Вместо этого я сломал автомат на первом этаже реабилитационного центра под громкие скандирования анонимных алкоголиков. Сегодня среда, полдень, я сломал автомат, Хигучи я не видел. Слава Богу.***
Раз ящик. Два ящик. Три ящик. Один за другим захлопываются, и с каждым разом все громче, грозясь вовсе разломаться, грозясь оставить ручку в моих руках. — Ну, где же, где…, — я задыхался. В буквально смысле этого слова. Глаза, широко распахнутые, остекленели от того, что я не моргал на протяжении пяти минут, и лихорадочно рыскал в комнате Гин, ворошил ее футболки, ее платья, ее гребаное белье, в которое никогда бы не сунулся. Ее сейчас нет в доме, она на работе, ночная смена, я так себя успокаиваю, но пока все, что слышу в своей голове, это отражающееся в сознании словно эхо, собственное имя чужим, но таким сладким голосом, с приятной хрипотцой, с хитрой ухмылкой на губах, и кажется, что когда я распахиваю очередной шкаф, то меня всего пробирает дрожь. Вторую неделю я так же пропустил, но я был в центре, шатался по первому этажу, бродил в столовой и пил кофе, смотрел на старушку, шамкающую оладьями. Смотрел, как алкоголики растрясывали автомат, и как приветственно мне кивали, узнавая издалека. Помню его дыхание — будто это было всего мгновение назад. Хватаясь пальцами за шею, судорожно глотаю вязкий от возбуждения ком слюней, и резко опускаю голову вниз — белье, она говорила о белье. Дазай поймал меня как двенадцатилетнего сорванца, и, судя по его взгляду, собирался отчитать, грозя пальцем, что вызовет в школу родителей. Я искренне ему поверил в тот момент. На вкус он не оказывается мятной жвачкой, скорее, карамелью, и корицей. На запах — далеко не тот дешевый одеколон, которым пользуюсь я, так что не отказал себе в удовольствии коснуться самым кончиком языка чужой шеи, а затем он резко сжал мое горло пальцами, тонкими, длинными, крепкими, совершенно не дрожащими, как мои, как пальцы Ичие, как пальцы Наоки на его ручке, как пальцы Мори. Холод кафеля, дрожащие колени, и вкрадчивый наказ в самое ухо, чтобы я больше не смел пропускать встречи, чтобы я ходил исправно, как послушный ученик, как самый лучший в этом классе. В кабинете №384. Со складными неудобными стульями, и куратором с дьявольской ухмылкой. Когда в потолок подымается рваное кольцо дыма, оно сразу рассеивается, как только в комнату врывается свежий воздух из приоткрытого окна. Сейчас глубокая осень, промозгло, пахнет гнилыми листьями и дождем, и это сейчас самое приятное и сказочное, что могло со мной произойти за последние несколько недель. Я нашел только сигареты в лифчике Гин, и даже часть вещей привел в порядок, но остальное решил оставить на потом, я решил, что у меня еще есть немного времени, чтобы расслабиться перед сокрытием улик на месте преступления, и главный подозреваемый будет крепко спать в своей затхлой постели, завернувшись в теплый плед, а подушка снова потеряется к утру где-то в ногах. Осаму Дазай оставил следы на моей шее. И в сознании. Я не до конца понимал, начал ли он заколачивать ту брешь в моей душе, или же раздирал когтями, срывал плитку за плиткой, позволяя мне сорваться в любой момент. Хриплый хохоток, слабая ухмылка на губах. Хлопок входной двери, и я резко подрываюсь со своего места. — Ты залез в мое белье? — кажется, этот факт беспокоил ее даже больше, чем бардак в комнате, и что я сжимал между искусанных и обветренных губ почти дотлевшую сигарету. Вторую за последние три минуты.***
— Хороший мальчик, Рюноске, — поощрение — как псу печенье. Шепотом в самое ухо, опаляющий кожу, заставляющий сознание, все органы совершить тот еще сраный кульбит. И сердце отправилось в трип. Странное ощущение, но приятное. Я пришел раньше на десять минут, чтобы не встретить Хигучи, я не курил с утра, только глотнул немного кофе, и попросил Гин купить мне новый одеколон, чуть приятней предыдущего, не знаю, зачем и почему, что я пытался этим доказать, но видеть улыбку Осаму сейчас было гораздо важнее. Я был неправ, я нуждаюсь в похвале. От него одного. А еще мне хотелось все бросить и убежать. Сейчас одна из самых важных ступеней, признаться, что ты болен. Что ты наркоман. Что ты спишь по три часа в сутки, выглядишь ужасно болезненно, ужасно жалко, и от того дьявольский куратор не брезгует касаться моих волос, чтобы погладить, а затем, крепко сжав пряди, заставить склонить голову вбок. Покорно склоняюсь, хмурю брови, создаю иллюзию того, что я не до конца прирученный пес, что со мной все еще надо быть осторожным. Где-то на периферии остается вопрос без ответа: «Почему именно я?» Дазай на вкус как карамель и корица, и пахнет дорогим одеколоном, но другим. Сегодня у него новый, не менее потрясающий запах, и это истинно приносит мне наслаждение. В какой момент я начал так жадно втягивать носом воздух? В какой момент Осаму Дазай оказался ко мне настолько близко? Я теряю прикосновение, безумное буйство ароматов, и распахиваю глаза, напротив сидит Хигучи, с новым красным лаком на ногтях, чуть более ровным, чем в прошлые разы. Она выглядит даже аккуратней обычного, и не смотрит в мою сторону. Что-то изменилось, верно? Внутри снова все выворачивается. Никотин действительно провоцирует.
