A time to be so small

Домой он возвращается определённо в нужной кондиции. Прижимается плечом к дверному косяку, закуривает прямо в прихожей. Глаза у пьяной скотины мутные, а сигарета в длинных бледных пальцах крупно дрожит. Юре хватает пары секунд, чтобы полюбоваться открывшимся зрелищем, после чего он молча разворачивается и уходит обратно в спальню. По крайней мере, пытается. Ладонь, неожиданно холодная, опускается на плечо и настойчивым рывком разворачивает его обратно к Виктору. — Отъебись, — тихо и как-то зло, очень отчётливо выплёвывает Плисецкий. На крик он не срывается. Разучился давно — за шесть-то лет у Никифорова под не слишком уютным крылышком. — Самолёт через пять часов. Мне выспаться надо. Распространяя вокруг себя запах перегара — и плевать, что коньяк этот навряд ли стоил дешевле XO, — Виктор хмельно улыбается и подтаскивает парня к себе. — Брось, солнце! — Восклицает он и ласково обнимает того за плечи. — Ночь замечательная! Там звёзды такие — ты видел? Я настаиваю, послушай. Выспишься в самолёте. Юра, конечно, старается не пялиться слишком сильно, но помогает это весьма посредственно. Чего эта обаятельная сволочь точно не растеряла за годы, так это умения улыбаться. Так, чтобы от одного только взгляда коленки дрожали, и предательски наливалось, тянуло вязким сладостным жаром в самом низу живота. Не то чтобы Плисецкий был склонен к дешёвым приступам жалости, но Виктора ему иногда становилось откровенно жаль. До тошноты и рефлекторной, почти неосознанной неприязни. Безусловно, этого следовало ожидать. Век фигуриста недолог. Влюблялся в звезду современной эпохи фигурного катания — спустя годы получил погрязшую в тоске развалину. Почти иронично вышло, думает иногда Юра. Работает в обе стороны. Влюблялся в Виктора мелкий пацан, ещё ничего толком, помимо сырого таланта и целого вороха амбиций, из себя не представляющий — а на выходе вот он: Юрий Плисецкий, признанная знаменитость, чья популярность гремит не меньше, чем славился в своё время знаменитый Никифоров. Откровенно говоря, Юра вполне понимает, какие чувства одолевают сейчас бывшего фигуриста. Ревность и зависть. Обида, пожалуй. Тяжело наблюдать, как тот, кого ты любишь, живёт твоей жизнью вместо тебя. Виктор никогда не был завистлив — просто сейчас обстоятельства сыграли против него. Впрочем, полагает Юра, считать это оправданием подобного свинства можно едва ли. Юра честно пытается войти в положение Никифорова и не судить его слишком строго. Точно так же и Виктор очевидно прилагает усилия, чтобы справляться с душащей его обидой и не рушить остатки их отношений. «Всё замечательно, — всякий раз в той или иной вариации говорит он, когда из-за очевидно надуманного пустяка срывает очередную тренировку, и Плисецкий, собирая остатки измочаленного (да и без того скудного) терпения в кулак, пытается поговорить по душам. — У нас всё прекрасно! Не накручивай себя, солнышко». Юрий вздыхает и очень пытается быть таким, каким на самом деле не является — рассудительным, взрослым и правильным. Виктор очень пытается тоже — не быть такой сволочью. У Юры получается лучше. Плисецкий выдыхает сквозь крепко сцепленные зубы и устало массирует ноющие виски. — Виктор, — начинает он как может терпеливо и сдержанно. — Давай ещё раз: завтра — финал чемпионата. Мне нужно там быть и нужно выложиться на максимум. Я эту программу полтора года задротил как проклятый, а это значит, что перед выступлением я должен быть в лучшей форме. Ты смахиваешь на пьяный кусок дерьма, и я бы никуда с тобой не пошёл, даже если бы имел такую возможность. Не еби мне мозг и иди спать. Я позвоню тебе завтра. — Голос у него срывается на шёпот, как обычно, если пытается держать себя в руках и не надрывать голосовые связки бессмысленным ором, когда он с трудом добавляет короткое: — Я серьёзно. Пожалуйста. Наверное, Виктор был бы счастлив, если бы Юра бросил свою карьеру, бросил всё и остался с ним — доживать свои дни каким-нибудь клерком, пойти в университет на юриста, как хотела мама, и в жизни больше не возвращаться на лёд. Тогда они были бы на равных. Всё было бы в порядке. Иногда Плисецкий позволяет себе подобные мысли. Когда обида, прогорклая и душная, тесным кольцом перехватывает горло. Тогда он прячется лицом в подушку, выпутывается из удушающих, костоломных объятий, поворачивается к спящему Виктору спиной и украдкой вытирает накопившиеся в уголках глаз слёзы. Он ведь немного просит — всего лишь толику поддержки от человека, который не меньше десятка раз на неделе рассказывает, как сильно любит его. От человека, которого любит он сам. Шесть лет, думает он, достаточный срок, чтобы научиться некоторым компромиссам. Нельзя быть счастливым за счёт другого. Но ведь они оба знали, на что подписывались, так?.. Разумеется, ничего подобного Виктор на самом деле не хочет. И Юре желает счастья, и болеет за него искренне — большую часть времени. Жаль только, что остаток от совокупности выходит поганым достаточно, чтобы напрочь перекрывать всё хорошее. Юра удивляется совершенно ожидаемо, когда Виктор легко качает головой и, склонившись, целует его в самый краешек заострившейся с возрастом скулы. — Ты не понял, — лучезарно и очень тепло улыбается он. — Я лечу в Мюнхен с тобой. Уже взял билеты. Уж очень хочется взглянуть на тебя вживую. Я и так уже достаточно твоих выступлений прогулял. Нехорошо получалось, правда? Решил вот, что на сей раз такое событие пропускать просто грешно. Он не даёт Юре возможности возразить. Протягивает руку и мягко взъерошивает волосы. Знает, гад, что противиться этому жесту Плисецкий не умеет до сих пор. Что такая вот нехитрая ласка в детстве была наибольшим, чего можно было дождаться от вечно пьяного в дым отца, и что даже сейчас, годы спустя, у Юры от неё из-за щемящей, по-собачьи благодарной нежности слабеют коленки. Наверное, думает Юра, Виктор сам не понимает, каким манипулятором является на самом деле. Что делает с людьми своим обаянием и ложными надеждами, которые раздаёт столь легко — не со зла и даже не по наивности. Не понимает, насколько это смахивает на дрессуру. Ударь свою псину, пни в отощалый бок и скорми потом кусок мяса с рук — оскалится для приличия, порычит, но всё равно поволочется за тобой следом. Закрепи результат — вскоре и рычать перестанет. Юра заставляет себя улыбнуться в ответ и сам не понимает, как позволяет Виктору всё-таки утащить себя на улицу, под мелкий моросящий дождь, любоваться на едва различимые в густом полотне московского смога и облаков звёзды. На завтрашнем выступлении он выйдет на лёд с программой, которую готовил втайне от Виктора. Той самой, которой его зацепил в своё время давно обзаведшийся новым тренером Юри, той самой, с которой выступал некогда, в лучшие свои годы, сам Никифоров. В посвящении укажут имя Виктора. Юра встретится взглядом с ним, стоящим за бортиком, и под взглядом этим выступит так, что на последних нотах будет чувствовать себя выпотрошенным, вывернутым наизнанку, совсем пустым — но невыносимо, до боли в сердце счастливым. Выступит впервые так явно не для себя самого и, тяжело дыша, вскинет голову, чтобы увидеть понимание и тепло в глазах Виктора, но не отыщет знакомое лицо в череде остальных. …и на сей раз, пожалуй, не сумеет даже удивиться.