Девятый грех или узнай меня по нотам.

      Луч солнца скользнул по моему лицу и стремительно направился к моим закрытым глазам. Несколько раз я отодвигалась в сторону, но наглый луч неизменно возвращался к моим глазам, требуя их открыть. Когда раз в четвертый или пятый я попыталась отодвинуться, то едва не рухнула с кровати, потому как обещанного продолжения мягкой подушки не последовало. От испуга я наконец открыла глаза и, словно кошка, постаралась вцепиться руками в одеяло, что, естественно, у меня не вышло. С диким визгом, похожим на истошный, капризный кошачий «мяв», я полетела на пол. И первое слово, которое я сказала с тех пор как уснула, было что-то очень неприличное.       Окончательно очнувшись, я долго не могла этого осознать. За те несколько часов, что мне удалось поспать, я как будто бы все равно не спала, я словно видела все, что происходит вокруг, при этом не открывая глаза. Я видела, как Лихт аккуратно и трепетно, как ребенка, положил меня на сероватого цвета простыню, а затем вышел, тихонько прикрыв за собой дверь. Видела, как он зашел обратно в комнату и осмотрел мои кровоточащие ноги, а затем снова вышел. Я видела и то, как Лихт зашел в третий раз, только уже не один, а в компании молодой русоволосой девушки. Она что-то тихо говорила, осматривая мою вывихнутую ногу, после чего Лихт вышел в третий раз и больше не заходил. Зато вошли другие девушки, чьих лиц я не успела рассмотреть, потому что провалилась в темноту.       Моя макушка показалась над кроватью. Еще раз выругавшись для верности, я посмотрела на кровать. Луч, так бессовестно разбудивший меня, как будто бы смеялся над ситуацией. Я уже думала броситься на него, но вдруг почему-то рассмеялась. Непонятно от чего, но я рассмеялась так звонко, тем беззаботным детским смехом, каким не смеялась уже почти пол года… Я смеялась, и слезы счастья засверкали на моих глазах, а в голове ярко вспыхивала только одна мысль: Я ЖИВА! Я жива!       Мой смех постепенно сошел на нет. Перед глазами вдруг пронеслись все события прошлого вечера: и концерт, и Лихт, и Махиру, и тот животноподобный Куро. Потом я вспомнила свой побег и то, как я незаметно оказалась в доме Лихта, обругала его, а потом мирно уснула на его руках. И вот в момент, когда воспоминания вернулись ко мне, мой смех едва не перешел в плач. Я залилась краской стыда и смущения. На то были причины. Во-первых, я бросила Онжин одну, не потрудившись предупредить ее. Я уверена, что она за меня переживает. Во-вторых, мне вдруг стало стыдно за то, что я упала на сцене, за то, что накричала на Лихта, позволила ему разорвать свое платье, завести себя к нему в домой, так еще и имела наглость уснуть на его руках. От этого у меня было чувство, что от смущения горят не только щеки, но и уши тоже. Да что уж там говорить… Я ВСЯ ГОРЕЛА ОТ СМУЩЕНИЯ ИЗ-ЗА ЭТОГО! Как я вообще позволила ему подойти так близко ко мне?       Вопрос исчез сам собой, потому что за моей спиной послышались шаги. Дверь в комнату, где я почивала, отворилась, и моему взгляду предстал Лихт. Он был одет не в белую рубашку и классические брюки, как накануне вечером, а в обычную толстовку и белые обтягивающие брюки. Осмотрев его, я краем сознания подумала, во что же одета я? Оказалась, почти ни во что. Залившись краской, я хотела было нырнуть обратно под одеяло, но боль в ногах заставила меня опуститься обратно на пол. Благо, я успела стянуть с кровати одеяло и прикрыть им измятую ночную рубашку, в которой я почему-то оказалась.       Лихт все это время наблюдал за мной. Успокоившись, я наконец посмотрела на него. Мне показалось, что он немного смеялся над этой ситуацией. Как же нелепо я выгляжу… — Я могу войти? — спросил он вместо приветствия. На его губах, я так полагаю, рисовалась улыбка. — Твой дом, можешь входить куда хочешь, — буркнула я. — Без твоего разрешения я не могу войти даже в свою комнату, — ответил Лихт, проходя в мои покои и усаживаясь в кресле у камина. — Это твоя комната? — спросила я, и так зная ответ.       Любопытство проснулось во мне, и я завертела головой, осматривая комнату. Единственное окно выходило на восток, из-за чего комната окрасилась в цвет восходящего солнца. Кроме кровати, расположенной чуть ли не посередине, в комнате был камин, устроенный у боковой стенки, там же находилось одно единственное кресло. Более в комнате не было ничего. Ни картин, ни постеров, даже розеток. Все было чисто белого цвета, начиная от пола и потолка, заканчивая постельным бельем и обивкой кресла. Келья монаха, а не комната предположительно семнадцатилетнего парня. Какие сранные у него вкусы.       Лихт развернул кресло у камина и следил за тем, с каким любопытством я пытаюсь найти хотя бы лампочку в потолке, которой, кстати, тоже не было. Успокоившись, но не утолив своего любопытства, я в упор посмотрела на Лихта, что было, наверное, смешно, исходя из моего положения. Наши глаза вновь встретились, но я поспешно отвела взгляд. Мне не хотелось снова ощутить ту свять, возникшую между нами в темном коридоре. — Ты смутилась или вампирам свойствинен утренний румнец? — Лихт опустил локоть на подлокотник кресла, подпер кулаком подбородок и откинулся на спинку седалища, изучая меня, словно я была его подопытным кроликом. — Я не вампир, — выпалила я резко. Это вышло отчасти то ли из-за того, что я на самом деле смущалась, то ли от того, что сидела на полу в одной ночной рубахе. Так же отчасти от его пристального взгляда, и отчасти потому, что это было правдой. На этот раз я не отвела глаза, встретив его изучающий взгляд своим. Мама учила меня, как общаться с подобными ему людьми. Потому я резко выпрямилась, насколько это было возможно в моем положении, вздернула подбородок и выпрямила грудь. Лихт усмехнулся на мои действия и сменил положение, подавшись вперед. — Что ты думаешь обо мне? — спросил он, как будто бы прочел в моих глазах то, о чем я думала сейчас. — А ты обо мне? — ответила я вопросом на вопрос. Мне не хотелось говорить сейчас с ним, в большей степени из-за холодности в его голосе, которая заставила напрочь улетучиться воспоминани о том, с каким трепетом он прижимал меня к своей груди вчера. Мы оба молчали, продолжая изучать друг друга взглядом, пока мои ноги не онемели от холода, исходившего от пола. Я опустила глаза на пол, думая, как же мне встать, не причинив себе боли. Положение было весьма затруднительным и… безвыходным. — Ты… не поможешь мне встать? — спросила я, вновь теряя напускную уверенность и отводя глаза. Ненавижу беспомощность. — Попроси хорошенько, — Лихт вновь откинулся на спинку кресла, показывая, что помогать за просто так не намерен. Внутри меня раскаленной сталью начала бурлить злость. Я не намеревалась просить помощи у этого… напыщенного… богатенького… индюка. Стиснув зубы, я оперлась о край кровати и начала медленно подниматься с пола, опирась на ногу, разодранную от быстрого безразборного бега, но, благо, пострадавшую меньше другой — вывихнутой. Я почти разогнула коленки, как вдруг почувствовала, как покрытые корочкой из запекшейся крови раны на ногах открылись, на моих глазах появились слезы, и я, тихо пискнув от боли, начала падать в сторону, противоположную кровати…       … И вновь я упала ему в руки, как будто бы Лихт только и ждал момента, чтоб словить меня неуклюжую. Он вновь, как прошлой ночью, подхватил меня на руки и опустил в кровать. Я благодарно и чуть смущенно кивнула.        На этот раз Лихт не отошел к креслу и не ушел, а сел на край кровати и стал осматривать мои ноги. Из-под бинтов, покрывавших мои ступни, просочилась кровь. А кожу под ними саднило и жгло. Я закусила губу, чтобы не взвизгнуть, как только пальцы Лихта касались алых пятнышек на бинтах. — Ну что, доигралась? Только хуже сделала, дура, — вздохнул он. — Я не дура, — ответила я и поняла, как, должно быть, по-детски это прозвучало, — Ты сам виноват. Если бы ты сразу помог… — Я же пошутил… Я не ответила, продолжая молча смотреть на свои ноги и прикрываться оделом. Тоже мне, шутка… — Да хватит уже стесняться… — Лихт попытался вырвать у меня из рук одеяло, но я не дала. — Не надейся, что если ты якобы спас меня от двух полоумных, я сейчас же готова тебе отдаться как верная и послушная…       Лихт зашелся смехом. Я недоуменно уставилась на него. — Ты это сейчас серьезно? Ты стеснешься ночной рубашки, которая тебе ниже колена. Или ты стесняешься открытости своих локтей?       Я молчала, густо заливась краской. Ему, может, и смешно, а вот мне как-то не очень приятно в одной рубашке сидеть. — Господи, с какого века ты вылезла? — вдоволь насмевшись, спросил Лихт.       Я продолжала не отвечать. Насупившись, я отгородилась от парня челкой, бывшей мне до подбородка. Он замолк.       И тут я почувствовала, как через меня перекинулась рука. Потом он медленно наклонился, пока наши глаза не оказались на одном уровне. Я перестала дышать.       Синие, словно ночное небо с переливами фиолетового и сероватого, его глаза вдруг оказались так близко. Я видела, как расширились его зрачки из-за тени, отбрасываемой мною. Я видела свое отражение в его глазах. — Так значит, все-таки черные… Мне казалось, у тебя красные глаза, — нарушил молчание Лихт, и я почувствовала его дыхание на своих щеках. Мы оба не дышали пару мгновений…       Я выбросила вперед руки и оттолкнула его. Парен недоуменно посмотрел на меня, но потом все-таки вернулся в исходное положение. Мне стало стыдно за свое поведение. Не стоит быть с ним такой резкой, только вчера себя за это корила, а в итоге… — Красные. Как и у любого альбиноса, просто… при свете солнца они темнеют, — я откинула волосы со лба и постаралась улыбнуться Лихту.       Он принял мою улыбку. Вернее подобие этой улыбки. — Так как все-таки я здесь оказалась и что произошло вчера? — спросила я спустя пару минут. — Вчера? Ты имеешь в виду три дня назад?