In Love With A Criminal

Кэролайн просыпается, когда синеватая дымка опускается с вершин гор Аппалачей вниз, в пологие долины, заросшие пушицей и очеретником. Вопреки названию, в Джорджии пахнет не персиками, но жженой хвоей: она видит вдалеке зарево пожаров за одним из хребтов Блу-Ридж. На секунду кажется, что это их жар вызывает в ней озноб, характерный для горячки, но тут же становится понятно: это раскаленное тело Клауса, вжатое в нее, заставляет Кэролайн буквально задыхаться. Его дыхание размеренное и ровное, лицо не выглядит бледным, и узел в ее груди постепенно ослабевает, когда она понимает, что он всего лишь запарился под тяжестью трех одеял, которыми она вчера его укутала. Кэролайн скользит пальцами по щетине на его скулах, по изгибу бровей и губ, размышляя о том, в какую змеиную яму ее угораздило кинуть собственное сердце. Он ведь его растопчет, она в этом почти уверена. В его жизни нет для нее места, и когда ему надоест ее самоотверженная любовь, Клаус просто исчезнет. А ей придется вернуться за свой белый забор. Только вот будет ли ей достаточно жизни Кэролайн Форбс, дочери Билла и Элизабет? Кто вообще такая эта Кэролайн? Девушка, которую чуть не изнасиловали на шоссе, спасенная незнакомцем с пистолетом, севшая к нему в машину и отправившаяся в неизвестность? Она уже не та Кэролайн. — Проснулась, красотка? — голос Кола слишком резко вырывает ее из омута собственных мыслей, и она вздрагивает, смотрит на его веселое лицо почти испуганно. — Ник там тебя не раздавил? Пни его, пора просыпаться. — Он ранен, — бурчит Кэролайн в ответ, пытаясь аккуратно выбраться из объятий Никлауса, но он бессознательно прижимает ее к себе еще крепче. Она рассеянно замечает, что ее одежда пропиталась кровью. Пятно не очень большое, значит рана не столь серьезна. Эти мысли пугают и отрезвляют. Кто бы мог подумать, что она будет столь рационально рассуждать о пулевых ранениях? Кол лишь фыркает: — Это царапина, он сам вчера говорил. Да и поесть не помешает, а о кофе я мечтаю уже часов пять. В отличии от вас, голубков, спать мне сегодня не приходилось. — Мы можем оставить его тут, — Кэролайн с придушенным стоном выкатывается из-под тела Никлауса, смешно шарит руками по волосам, пытаясь пригладить их, а потом с наслаждением разминает затекшие мышцы. — Остановимся на заправке, принесем ему еду. — Так мило, что ты заботишься о нем, — со странной смесью благодарности и раздражения отзывается Кол, кидая Кэролайн бутылку воды, и внимательно наблюдая, как она сначала пытается напоить Никлауса, — но у нас дела в Атланте, и без Ника мне не обойтись. Поиграете во врача и медсестру в другой раз. — Серьезно? — с нескрываемым возмущением отзывается Кэролайн, прожигая Кола таким яростным взглядом, что тот не может удержаться от притворного испуганного вздоха. — В твоего брата стреляли, он истек кровью, а ты умудряешься отпускать похабные шуточки? А я еще думала, что моя семья странная! — Ты даже не представляешь, — бодро отзывается Кол. — Тем более, ты думаешь, что я в первый раз вижу, как в Ника стреляют? Красотка, я же почти поверил, что ты блондинка лишь снаружи. Кэролайн краснеет до корней волос, отчаянно придумывая, что можно съязвить в ответ, но тут же закрывает рот, чувствуя горячее прикосновение к предплечью. Клаус тянется за водой, и она тут же дает ему бутылку, с облегчением наблюдая, как он осушает ее буквально за секунду. — Хреново выглядишь, Ник, — с садисткой улыбкой говорит Кол. — Но все еще лучше, чем ты, — кривится Клаус, с трудом садясь и прижимая ладонь к ране, проверяя на разошлись ли неумелые швы. — А твоя подружка не согласна, — поет младший Майклсон, подмигивая Кэролайн, которая только и может, что выпучить глаза в ответ. Тяжелый взгляд Клауса тут же обжигает ей щеки, и он поджимает губы, глядя на девушку почти обвинительно. Кэролайн не может поверить, что он серьезно думает, что ей было до флирта, пока он чуть не отправился на тот свет. Волна гнева поднимается в ней стремительно и выплескивается наружу, когда Клаус произносит едкое: — Она не моя подружка. — Ты идиот? — участливо интересуется Кэролайн, и ноздри Клауса раздуваются, будто он волк, почуявший добычу. — Ревнуешь «не твою подружку» к брату? Серьезно?! — Я не… — сурово начинает он, но Кэролайн поднимает в верх указательный палец, призывая к молчанию, и отчего-то он ее слушается. — Как меня достали твои перепады настроения! Ты можешь решить, кто ты, Клаус? Доктор Джекил или мистер Хайд? — Кэролайн с отвращением скидывает с себя кардиган, пропитанный его кровью и отбрасывает в сторону. — Я чуть со страху не умерла, пока ты тут валялся без сознания, и вместо того, чтобы сказать: «спасибо, Кэролайн, я ценю это, Кэролайн», ты сразу начинаешь меня оскорблять! — Действительно, Ник, где твои манеры? — прицыкивает языком Кол. — Заткнись! — в один голос отрезают Клаус и Кэролайн, продолжая сверлить друг друга обвиняющими взглядами. Кэролайн не до конца понимает, как можно так сильно желать кого-то… Просто желать и желать убить одновременно. Сейчас Клаус настолько ее бесит, что она почти готова вцепиться ему в лицо, хотя еще пару минут назад она готова была броситься ему на шею, рыдая от облегчения. Стресс, скопившийся внутри за последние часы, начинает выходить наружу в виде красных пятен на шее и лице, и это совсем некрасиво, зато так честно, так искреннее, что ей рыдать хочется от ощущения того, что она жива. — Я не собираюсь говорить спасибо за то, что ты чокнутая, девочка, — после минутного молчания заявляет Клаус, и ему правда кажется, что он прав. Кэролайн не должно быть в этой чертовой машине, ее одежда не должна быть в его крови, и он пытается оправдать себя тем, что это был ее выбор. Он хочет сказать ей: «Ты возненавидишь меня потом, если я скажу, что хочу, чтобы ты была рядом». Он хочет заорать: «Не влюбляйся в меня, ведь это взаимно и обречено на провал». — Понятно, — говорит Кэролайн, убирая волосы в хвост. — Мне все понятно. Она перелазит на переднее сидение, и от вида ее ягодиц у Клауса буквально вскипает кровь. А от того, что Кол теперь ближе к ней, чем он, хочется свернуть кому-нибудь шею. И почему-то Клаусу кажется, что Кэролайн действительно все понятно. * * * В пригородах Атланты время будто навсегда остановилось в 1950-х. Южанки все так же прячут белоснежную кожу от солнца, попивают лимонад на ухоженных лужайках и сплетничают на заправках, пока бензин наполняет баки их седанов. Кэролайн чувствует себя здесь как дома, а это значит, что ей неуютно. Это так заметно по тому, как она неловко сжимает в руках стаканчик кофе, затравленно озираясь по сторонам, будто из-за угла может выскочить какая-то знакомая ее отца и смерить осуждающим взглядом за ее потрепанный вид или подозрительную компанию. На фоне черного Гелендвагена она выглядит совсем крошечной и эфемерной: от жары ее волосы пушатся и завиваются в кольца. Клаус курит в стороне, наплевав на осуждающих мужчин и заинтересованных женщин. Лениво подмигивает и улыбается дамочке, которая явно обсуждает его с подругой, и тут же переводит взгляд на Кэролайн: заметила или нет. Злится сам на себя за подобное ребячество, и на нее за то, что не обращает на него внимания. — Держи, — Кол подходит к нему и кидает упаковку «Трамала», тут же копируя улыбку брата, обращенную к хихикающим женщинам. — Ты даже не представляешь, сколько мне пришлось заплатить, чтобы эту дрянь дали без рецепта. Клаус хмыкает, рассматривает упаковку, а потом, плюнув, выпивает три таблетки, даже не запивая. Кол закатывает глаза: это так в стиле Ника, быть королевой драмы. — Дырку прожжешь, — как бы невзначай замечает младший Майклсон, наблюдая, как брат напряженно следит за каждым движением Кэролайн. — Ник, тебе бы определиться, чего ты хочешь от нее. В конце концов, можно ведь дать ей денег и пусть возвращается домой. — Ты же сам говорил, что она слишком много знает, — резко отзывается Клаус. — Я говорил то, что скажет тебе Ансель, когда ты притащишь ее в Новый Орлеан, — огрызается Кол. — Она не из болтливых. Думаю, можно ее отпустить. — А я так не думаю, — голос у брата больше похож на звериное рычание, и Кэролайн будто слышит его, вскидывает голову и смотрит прямо на них, слегка хмурясь. — И что ты собираешься делать? — фыркает Кол. — Не неси херню, Ник. Мы оба знаем, что ты просто эгоистичный ублюдок, который очень хочет найти этому самому эгоизму хоть какое-то оправдание! — Она едет с нами, — тон Клауса ясно дает понять, что он не намерен продолжать эту дискуссию. — Разговор окончен. — И что будет, когда мы приедем домой? — продолжает давить младший Майклсон, не замечая, как пальцы брата сжимаются в кулаки. — Ты же понимаешь, что вариантов не так много? Нам стоит больших трудов держать Бекку вдали от всего этого дерьма, но она — наша сестра. Что будет, когда тебе надоест играть с Кэролайн в няньку? Или ты рассчитываешь, что тебе не надоест? Женишься на ней? Отойдешь от дел и заведешь детей? — Кол хватает его за локоть и смотрит в глаза со злой насмешкой. — Если только в другой жизни, братец. — А я-то всегда думал, что моралист в нашей семье только Элайджа, — с сарказмом тянет Клаус. — Какое тебе дело до нее? Уже мечтаешь залезть к ней под юбку? Кол бьет его резко, со всей силы, попадая почти по ране, и Клаус знает, что это не случайность. В следующий раз брат не промахнется. Несмотря на слепящую боль, он не позволяет себе согнуться, перехватывает руку Кола, выворачивая запястье. Ярость застилает глаза, превращая мир вокруг в уродливое ало-черное марево. Неужели он попал в точку? — Ты бы хоть себе признался, что ты не такой кусок дерьма, каким хочешь казаться, — цедит Кол, вырываясь из хватки. — Переубедить окружающих в этом будет сложно. — Какого черта вы творите? — к ним подбегает Кэролайн и тут же кидается к Клаусу, желая осмотреть рану. — Кол, ты же знаешь что… — Он ранен, да, — младший Майклсон не сводит глаз с Клауса. — Ты этого не стоишь, Клаус. Знаю ее меньше дня, а уже понимаю, что ты даже мизинца ее не стоишь. Отчего-то у Кэролайн перехватывает дыхание, и она замирает, провожая Кола растерянным взглядом. Клаус матерится себе под нос, хватает ее за руку и тащит обратно к машине. Его хватка почти причиняет боль, и девушка вырывается, рассерженно шипя. — Что я опять сделала не так? — требовательно спрашивает она, упирая руки в боки. У Клауса болит голова и ноет рана, его клонит в сон от лекарств, он зол на себя и на весь мир, и внутри у него все переворачивается от пустого взгляда Кэролайн. Он не знает, что с ним происходит, но внезапно все стало так сложно, что он и сам не понимает, какого черта делает. Девчонка путает ему все мысли своим голосом, своим запахом, одним своим присутствием, заставляет ненавидеть себя, ее и весь мир вокруг. — Он прав, — устало выдыхает Клаус, потирая переносицу и чувствуя, как швы натягиваются от того, что он поднимает руку. Это хорошо, физическая боль отвлекает. — Я тебя не стою, Кэролайн. — Что, прости? — тихо переспрашивает Кэролайн, отчего-то чувствуя себя безумно глупо. Вот стоит Клаус, такой красивый, опасный, сексуальный. И вот она — девочка из респектабельного пригорода, которая выглядит как оборванка. Вокруг такая идеальная Атланта, настоящий оплот Юга с его плантациями и семейными ценностями. Этот разговор не к месту, такие слова произносятся ночью и шепотом, а не посреди заправки в окружении машин с детскими креслами внутри. В воздухе должно пахнуть дождем и свежескошенной травой, а не бензином и машинным маслом. Должна быть другая девушка, более сильная, красивая и смелая. — Ты и сама это знаешь, — Клаус говорит это так уверено, а Кэролайн лишь отрицательно качает головой, и ей хочется кричать. — И главное, что я это тоже знаю. Но у меня нет сил отпустить и не портить тебе жизнь. Кэролайн нечем дышать: гарь пожаров, вонь бензина и аромат поджаренного на гриле мяса смешались в воздухе. Она открывает рот, потом закрывает его, а Клаус даже не думает облегчить ситуацию. Он смотрит на нее жгуче, горячо, горько, и, если честно, это просто бесит. — То есть, ты ведешь себя как конченный засранец потому, что не можешь меня отпустить? — переспрашивает она тоном учительницы, которая пытается объяснить ученику ошибку в контрольной работе. — Ты пропустила ту часть, где я испорчу тебе жизнь, — неожиданно злобно отзывается Клаус. И что-то лопается внутри Кэролайн. Пузырь, который она возвела вокруг себя, пытаясь быть милой, хорошей девочкой… Его больше нет. Он взрывается, оседая на ее плечах мириадам кислых капель, что саднят кожу. Приходится передернуть плечами. Поднять голову — легко. Подойти к Клаусу ближе еще легче. Это странно, это пугает, но Кэролайн еще никогда не чувствовала себя увереннее. — Моя жизнь не вертится вокруг тебя, Клаус, — вкрадчиво объясняет Кэролайн. — У меня есть планы, будущее и вещи, которые мне важны и, поверь, ты в этот список не входишь. Я здесь потому, что мне это нравится. Так я узнаю себя. Если тебя это не устраивает, то просто скажи, и мы разойдемся. Но не смей думать, что я одна из тех девиц, что готовы терпеть любые издевательства, лишь бы ты обратил на них внимание. Я слишком умна для этого. Хлопок дверью машины отдается в подсознании Клауса воем забитого волка. Он хмурится, сжимает зубы, снова хмурится и силится не выдернуть девчонку за шкирку из машины, прижать к стене и… Но что он может сделать? Кэролайн оказалась куда сильнее, чем он предполагал, и этот ее внутренней стержень… Он заставляет привязаться к ней еще сильнее, желать еще отчаяннее. Выбор был прост и необычайно сложен одновременно. Они могут доехать до Нового Орлеана и там расстаться навсегда. Клаус не подойдет к ней, не дотронется, не попытается заговорить, не усугубит то, что происходит между ними. Или он может попытаться. Позволить себе один раз поверить, что кто-то может его полюбить. И попытаться не причинить боль в ответ на эту любовь. Следует ли пояснить, какой выбор предпочтет эгоистичный ублюдок?