Menschen Suchen Menschen

Если закрыть глаза, то можно увидеть ветер. Если закрыть уши, то можно услышать чёрный цвет. Если умереть, то можно сохранить себя в памяти счастливым.

Больничная панель приборов методично пищит своим механическим ужасным голосом. Эвен насчитывает тридцать сигналов за минуту, прежде чем переключить своё внимание на белый потолок. Здесь всё стерильно-белое, серое или неживое синее. На потолке за сутки не произошло никаких изменений, за окном пасмурно и ветки от близ растущего дерева бьются о холодное стекло. Этот стук будто отвечает на сигналы надоедливого аппарата — почему никто не слышит этих жутких воплей и того, как крошится стекло под напором этих корявых веток? Почему он до сих пор здесь? К нему снова заходят врачи, что-то спрашивают, сверяют данные, черкают карандашом в его истории... Господи, как же громко. Как ты себя чувствуешь, Эвен? — Я хочу свести счёты с жизнью, как вы думаете? Мы можем тебе помочь, Эвен. — Нет. Расскажи, почему ты это сделал? — Потому что хочу этого. Почему ты ничего не поел? — Не голоден. Эвен, молчать — это не лучший выход. — Да ну? И так третий раз за сутки. Одни и те же вопросы, а психиатру уже проще переехать в эту палату, чем заглядывать по пять раз за час. У него руки прикованы к кровати, не пошевелить, не поднять. На просьбу расстегнуть ремешки стандартное: — Вы слишком агрессивно к себе настроены. Это для вашего же блага. С утра прибегали родители, мать плакала у его кровати, а отец молча выслушивал доктора. Почему ваш сын мог это сделать? — Мы не знаем. У него был стресс в последнее время? — Мы не заметили. Раньше попытки суицида были? — Нет. Эвену хочется смеяться над этими глупыми допросами, но тогда его точно запишут к сумасшедшим. Не было у него ни стресса, ни разочарований. Сложно, знаете ли, морально уничтожить человека, который сам этим занимается на протяжении нескольких лет. Развяжите его и выпустите с этого пропитанного унынием места. В вены колют какие-то лекарства, якобы витамины и транквилизаторы. Последнее удивляет больше всего, потому что буйного поведения Эвен за собой не помнит в принципе. Потом снова врачи, состав которых каждый раз меняется. И как они умудряются залечить Эвена до внутренней истерии всего за двадцать четыре часа? Выпустите его и идите пить чай. Оставьте в покое, хотя бы. После обеда приходит Исак. Садится на край кровати, гладит кончиками пальцев вены на руке и запястье. Эвен же не пытался вены порезать, в самом деле. Какие глупости. Смотреть на своего бывшего парня совершенно не хочется, а тот сидит и сидит, будто не знает, что он бывший. Выдаёт совершенно неожиданное: — Эв, уже четыре дня прошло, а ты всё упрямишься. Скажи хотя бы мне, что случилось? Эвену кажется, что он слышит отчаяние и слёзы. Чувствует влажные губы на своей щеке, когда Исак встаёт, чтобы приоткрыть окно. И вот кто его просил? В форточку сразу влетает одна из веток, и Эвен почти уверен, что у этого дерева роман с писклявым агрегатом. — Чёрт, Эвен! Да что не так?! — Исак срывается, прижимаясь лбом к стеклу, делает пару вдохов-выдохов. Такой забавный. — Извини. Просто... Просто скажи, что больше такого не повториться. — Я не хочу жить, Исак, — приходится посмотреть. В глаза сразу бросаются круги под глазами и слишком заострённые скулы. Хочется позвать доктора и сказать: "Эй, вот ему надо поесть". Хотя себя со стороны Эвен не видел. Чёртовы ремешки. — Почему? — Исак стоит перед кроватью, тихо опускаясь на колени. А стул для кого придумали? — Почему, Эвен... — Ты чувствуешь? — Что? — Что-нибудь. Вообще. Чувствуешь? — Да, конечно, — не понимает. Боже. Он ведь ни черта не понимает. — А я нет. Ни запахов, ни цветов, ни холода, ничего. В голове сплошное раздражение вперемешку с собственной никчёмностью. Мальчик с биполяркой не смог выжить. Там внутри он давно мёртв. Даже его собственный ад с демонами замёрз. Так дайте же ему наконец-то прийти к балансу. Кто его спас? Исак шмыгает носом. Ах, ну да. — Я ведь люблю тебя, Эвен, — зачем? Для чего, Исак? — А я тебя нет, — неужели не видно. — Не говори так. Не верит. Не понимает. Эвен не чувствует любви. Ни к себе, ни от себя. Он ничего не чувствует. — Я порчу тебе жизнь, — когда же это до него дойдёт. — Замолчи! — бьёт рукой по тумбе, устало приземляясь на пол. Смотрит куда-то сквозь пальцы. Может, это его следует полечить, как думаете, м? — Это жестоко, Эвен. Не ты будешь страдать, когда умрёшь. А те, кто тебя любил. Это не твоя жизнь. Ты не можешь ей так распоряжаться. И что тут ответишь? Он же не слышит. Или не хочет слышать. Эвен не собирается продолжать жить. Сегодня, завтра, через год — это случится. Зачем оттягивать момент и изводить себя? — Ты трус, Нясхейм. Теперь по всем сценарным домыслам Эвена, собеседник должен встать, бросить на него многозначительный взгляд и уйти. Исак остаётся на месте. Видимо, сегодня придётся разговаривать. — Ты думаешь, это лёгкое решение? Убить себя? Понимать, что тебе осталось пара минут или часов. Осознавать, что пути назад уже не будет. Почему все думают, что это легко? Эвен никогда этого не понимал. Причём, он-то решил уйти из жизни без особого членовредительства. А как же те люди, которые реально убивали себя? Пистолет, лезвия, удавка. Вы хоть представляете, как надо возненавидеть самого себя, чтобы причинить такую несоизмеримую ни с чем боль? Чтобы посмотреть в глаза своей смерти, нужно иметь силу воли и выдержку. Нужно быть чертовски сильным, чтобы принять последнее решение в своей жизни. — Да. Я так думаю, — какой же глупый. — Ты выбираешь самый лёгкий путь. Идёшь по линии наименьшего сопротивления. Ты оставляешь все свои проблемы на других. На родителей, которые до конца своих дней будут винить себя, потому что не смогли тебе дать то, что нужно было. На друзей, которые будут нести этот груз каждый день, размышляя, почему их не было рядом и могли ли они помочь. На любимого человека, у которого ты забираешь всё самое лучшее, который буквально съезжает со своего ума, когда ему звонят из больницы. Ты просто выбираешь то, за что сам больше не будешь отвечать. Не думая ни о ком, кроме себя. Чертовски эгоистичный поступок. — Я обуза для вас всех. Вы бы поплакали пару дней, а потом поняли, что дышать стало легче. Что не надо беспокоиться, не накрыл ли меня приступ, не пострадал ли я или кто-нибудь ещё, что не надо тратиться на лекарства и вечные обследования. Вам бы стало легче со временем. — Это ты так решил. Сам. Никого не спросив. Это только твоё мнение. — Да, ну, расскажи мне другую версию. Это бессмысленно. Они говорят на разных языках. Они мыслят по-разному, и это проблема. Исак не хочет его понимать, не хочет видеть явного. Понимает ли Эвен Исака — тоже отличный вопрос, на который по обыкновению нет ответа. — Твоя мать пролежала под капельницей до того самого момента, пока врачи не сказали, что ты будешь жить. Отец держится, но только потому, что держаться больше и некому. Ты ведь не думал о том, что они будут чувствовать, приходя на твою могилу? Можешь не отвечать. Если бы думал, мы бы об этом не говорили, — трёт переносицу, будто объясняет банальные вещи. Видимо, Эвен пропустил этот курс в младшей школе. — Соня просидела под дверью палаты почти всю ночь, пока медсестра не настояла, чтобы та пошла домой и выспалась. Она в таком разбитом состоянии, что даже ты выглядишь лучше. Что до меня... А есть ли тебе дело до меня, Эвен? В ответ лишь кивок. Ответить нечего. Он уже сказал, что не любит. И не соврал, нет, но не любить и испытывать безразличие — это разные вещи. Исак усмехается на этот жест, вытягивает одну ногу по полу, вторую прижимая коленом к себе. — Что до меня, Эвен, я нормально не спал с того самого момента, как нашёл тебя без сознания. Ты спросил в начале, чувствую ли я? Да, чувствую. Постоянный страх, что это повторится. Чувствую, как саднят руки, потому что я сбил все стены в этой больнице, пока тебя откачивали. Чувствую себя абсолютно бесполезным, раз не смог помочь человеку, которого люблю. Абсолютно никчёмным, раз даже не заметил, что меня не любят в ответ. — Вот видишь, теперь вы все будете с опаской ждать этого снова. Это перебьёт все ваши другие мысли. Если бы меня не спасли, вам пришлось пережить это всего лишь один раз. Кому он пытается что-то доказать? У этого парня, мысли не переваривают друг друга, а ядовитая желчь не отравляет организм день за днём. Исак не знает, что это такое, просыпаться утром с желанием увидеть его, а при встречи хотеть убить, потому что раздражает невероятно. Не понимает, насколько можно не любить самого себя, чтобы решиться на такое. Настолько, что продумываешь в голове тысячи вариантов другой жизни, которым не суждено сбыться. — Ты не слышишь меня, Эвен, — а ты меня Исак. — Я люблю тебя. Люблю тебя живым. Уходит, не прощаясь, снова проводя холодными пальцами по ремешкам, слегка затрагивая кожу под ними. Не оборачивается даже, но Эвен точно знает, что завтра он снова придёт. Скорее всего, будет молчать, но обязательно придёт. — Проблема в том, что я не люблю себя, Исак. Время возвращается в привычный темп. Он здесь четвёртые сутки, и через час у него укол. Панель пищит еле слышно, а деревья за окном тихо шелестят листвой.