Хава нагила.

я любил тебя больше, чем ангелов и самого, и поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих (с.) Бродский

      Ему часто снится одно и то же: поле, изрешечённое лошадиными копытами, уходит вдаль, будто касаясь бледно-голубого неба. Если присмотреться, можно даже заметить, как горизонт превращается в зыбкую линию. Это такой старый сон, что он может уже рассмотреть и цвет земли под ногами — медно-рыжий — и посчитать облака — шесть штук. Иногда он пытается сделать шаг и проваливается в высокую траву, что не особо-то и радостно обнимает его своими колючими руками. Но чаще просто смотрит на горизонт, надеясь, что вот, ещё секунда, и кто-то вспыхнет ярким светом и понесётся к нему навстречу, лихо щёлкая коня плетью по крупу. Но никто не появлялся.       Никто.       Сон прекращался с лёгким порывом ветра и ударом деревянных ставень о стенку. Глаза открывались медленно, будто пробовали свет на вкус, аккуратно лаская его чёрными, как уголь, ресницами. В комнате было жарко, никакой ветер не помогал избавиться от этой лютой духоты. Через пару минут после пробуждения, устав от невыносимой спёртости воздуха, Мирон наконец вставал, чтобы подойти к окну и вздохнуть хотя бы каплю свежего воздуха.       Зажмурился, подставив лицо утреннему солнцу, опёрся руками о потрескавшийся подоконник. Июль — его любимый месяц. В июле плодоносят деревья и пахнет скошенной травой. Из-за жары вылазки за Стены являются крайней редкостью, оттого смерти сходят на нет.       Мирон терпеть не мог смерти.       Мирон — врач.       Это была абсолютно точно не его идея — в четырнадцать лет прибиться к местному лекарю и смотреть, разинув рот, за тем, как сутулый старикашка резал трупы в своей каморке. Препарации были, конечно, запрещены церковью, и за них не то чтобы казнили, но наказывали жёстко. Старик же лишь пожимал плечами и тщательнее протирал свой острый ножичек. Говорили, что он по молодости спас очень богатого и очень влиятельного человека и с тех пор фортуна развернулась к нему лицом и улыбалась щербатым ртом.       Мать — полу-ослепшая пузатая баба, рожавшая так часто, что имена успевали давать только самым здоровым и крепким, — запихнула старшего сына к лекарю, умоляя его хотя бы кормить мальчонку. Старшим Мирон был не всегда. Брат умер, упав с лошади и сломав хребет так, что не двигался полтора месяца и срал под себя. И, когда он скончался, издав сиплый хрип, призывающий смерть не мешкать, мать решила, что Мирону надо брать всю ответственность на себя. Она вообще, несмотря на плодовитость, полную необразованность и какие-то абсурдно устаревшие принципы, была женщиной толковой. Сразу нашла работу Мирону — будущему кормильцу, выкинула из семьи гнильцо — двух сыновей, что выпивали каждый день и продавали оставшиеся после отца-ремесленника горшки, выдала старшую дочку замуж — позже оказалось, что брак был по-настоящему успешен. Мирон даже не рыпался. Он был не то чтобы послушным или особо почитал мать. Просто здесь ни у кого выбора не было.       А потом ему понравилось.       Старик-лекарь был угрюмым, но учил толково. Вначале ужасно бесился из-за криворукости Мирона, хмурился, ударяя его по спине. А потом, будто смирившись с нерадивым, но внимательным учеником, перестал обращать на него внимание. Мирон просто спускался в мрачный подвал и присматривался к быстрым, несмотря на старость и подагру, жестам лекаря.       Это было увлекательно. Кровь Мирона никогда не пугала, а органы, разложенные на сверкающих подносах, чтобы потом оказаться внутри зеленоватой жидкости, выглядели вовсе не страшно. Даже звук медленно спускающегося от груди до паха ножа напоминал шелест ветра в кронах деревьев — такой же незаметный, если не прислушиваться. Здорово было следить за тем, как морщинистое лицо старика на секунду осветляла какая-то мысль и он торопливо записывал её в потрёпанной книжке. После, когда руки совсем не слушались, Мирон писал вместо него.       В дверь настойчиво постучались. Мирон замер, прислушиваясь. Судя по тому, что шаги он не услышал, это была женщина. Они всегда ходят легко, будто летают. — Войдите! — и поправил растрёпанные за ночь волосы.       В комнату просунулась вначале голова, увенчанная квадратными очками, затем мелькнул высокий хвостик, и, в конце концов, появилась вся женщина. Молодая, крепкая, как медицинский спирт, с задорно сияющими тёмно-карими глазами. — Эм-м, — протянул Мирон, разглядывая гостью. Она не тянула ни на раненую, ни на больную вовсе. — Чем могу помочь? — Доктор Келёр? — женщина по-хозяйски прошла дальше, выстукивая по деревянному полу грязными каблуками форменных сапог. — Меня к вам направили из управления. — Какого именно? — Разведки, — она улыбнулась. — Ханджи Зоэ, — и его рука оказалась зажата между двумя горячими ладонями, — будем знакомы!       Мирон вспомнил. Ну, конечно. Они виделись несколько раз, вот только она была вся грязная, с кровавыми потёками на плаще, а он нервный и торопливый. Случайно выживших после вылазки чаще всего направляли в госпиталь. К нему в руки. Легион не всегда справлялся, их доктор был хоть и толковым, но сдыхал под этим авралом. Ханджи чаще других прибегала в госпиталь: то узнавала, как дела у пострадавших, то разведывала о новых методах лечения ран. Приятная женщина. Мирону нравилась её ребяческая натура и неподдельный интерес к науке. — Простите, что встречаю не при параде, — выдавил он, кивая на измятую постель. — Трудная ночь была. — А-а-а, повозка перевернулась? Слышала-слышала. Много жертв? — Трое, — распространяться о работе Мирон не любил, это не рассказывать о свежести выпечки. Тут нет ничего приятного и мягко тающего на языке. Он видел, что Ханджи хотела спросить что-то ещё, и поэтому резко произнёс: — Вы, кажется, упомянули управление. Хотите, чтобы я посоветовал вам нового врача? Или что? — Или что, — хихикнула Ханджи. — Келёр, вы же, кажется, даже учились год, да? В смысле, в корпусе… Хотели пойти в Полицию? — В Легион, — равнодушно выпалил Мирон. — И нет, я не сам ушёл. Меня выгнали. Я совершенно не пригоден к любой службе. Если хотите обсудить мою юность, то можете наведаться к моей сестре. Ей после родов как раз нечем заняться. А если у вас есть ко мне дело, то давайте быстрее. Меня пациенты ждут.       Ханджи кивнула, замечая, как ещё мгновение назад растрёпанный и сонный Келёр преобразился в не по годам зрелого и внимательного человека. Он был худым, но довольно крепким в плечах, ниже её, впрочем, держался, высоко подняв голову. Волосы цвета ольхи выглядели немного грязными, ниспадали на лоб тугими локонами. Мирон был не то чтобы красив, но совершенно точно женщины с удовольствием флиртовали с ним, заглядывая в янтарные глаза молодого врача. — Я предлагаю вам работу, Келёр. У меня научный отдел в Легионе трескается, потому что врачей нет. Я, как вы сами, наверное, слышали, по большей части самоучка. Командор Смит готов выделить вам кабинет, спальное место… даже спонсировать эксперименты. — Я врач. Мне не нужны никакие эксперименты. — Это пока, — махнула рукой Ханджи. — В Разведке найдётся чем заняться. Денег, конечно, мало, но кто сейчас шикует? — она украдкой толкнула его локтем в бок. — Ну, что, согласны? — Нет.       Мирон внимательно посмотрел в её глаза, спрятанные за толстым стеклом. Ох, его в самом деле зовут в Разведку? Серьёзно? Они там все с ума сошли?       Да, он когда-то грезил Легионом, слышал трещащий звук натянутого троса, ощущал, засыпая, полёт среди деревьев. Но не вышло. Жизнь умеет разбрасывать карты. Мирон имел планы: тогда ещё они казались ему выполнимыми. Пойти в Разведку, не сдохнуть в первый месяц. Но его выкинули после первого года обучения, а жизнь, истерично засмеявшись, велела ему вернуться к медицине.       К двадцати годам он освоил химию и анатомию достаточно для того, чтобы проситься в академию в Стохессе. Город не то чтобы радостно принял его, но и не вызывал дикого желания немедленно бежать домой. Учился Мирон прилежно, всё так же пугая учителей своим тотальным неумением держать вещи так, чтобы они не падали. Раз в пару недель отправлял деньги матери и получал от неё однотипные письма. Его хвалили за внимательный взор, за спокойствие и полное отсутствие паники — тут уж спасибо старику. Трупы, которые учитель разделывал с пугающим изяществом, были всего лишь белые листы, на которых Мирону предстояло рисовать всю свою будущую жизнь.       Он чувствовал, что это — вот это, только оно — его будущее. Слишком уж явное, чтобы быть сном или так и не воплотившейся мечтой. Грёзы о Разведке скрывались среди мелких строчек из книг по медицине: чёрные буковки, рассыпанные по желтоватой бумаге, он учил наизусть.       И вот старая, запылённая мечта снова возникла на пороге и протянула к нему свою руку, уверенная в том, что Мирон её не отринет. — Нет, — качнул головой, чувствуя, как в висках образовывается гулкая тяжесть. — Куда мне пациентов девать? — О, бросьте! У вас больше половина пациентов — жертвы титанов. — И я не хочу, чтобы другая половина стала такой же. — Вы же доктор, — упрямо проговорила Ханджи, точно надеясь на то, что в этой фразе есть что-то мистическое. — У меня пациентка на восемь утра. Сломанная рука. Надо снять… — он устало покачал головой. — Вы же не серьёзно, да? Я имею в виду, вы же вряд ли бы позвали меня в Разведку? Я… просто я. Я даже врач, честно говоря, хреновый. — У вас есть навык, который крайне нужен нам, — медленно сказала Ханджи, будто разговаривала с неугомонным ребёнком и пыталась уговорить его хотя бы немного успокоиться. — Вы спокойно относитесь к трупам, я видела. — Что, наблюдали за мной, когда я измазывался в крови, перетаскивая по коридору ваших солдат? — Так точно.       Мирон усмехнулся. Нет, это лишнее. Он врач. Просто и только врач. У него же семья — оголтелые братья и сёстры, которых надо кормить. Цели, задачи, мишура. А что будет там, в Легионе? Ну, конечно, кроме смертей? Он же правда не любил смерти. Иногда даже пытался унять головную боль, вспыхивающую лишь при мысли о новых гробах. Хотя чаще всего от разведчиков ничего и не оставалось.       Мирон ощутил смутное желание рассмеяться. Он ведь не крепкий человек, ни капли не бравый. Память как сито, неуклюжий, вечно голова болит — очередное доказательство его хуёвости как врача. И вдруг его зовут в Разведку. В ту самую, куда шли только самые смелые, умные, находчивые, сумасшедшие, лихие, бла-бла-бла — новые эпитеты, стоящие до имени на надгробной плите. Мирон просто не был таким. Каким угодно был. Таким не был.       Зоэ закашлялась, напоминая о своём присутствии. Чуть покачнувшись на каблуках, ещё раз смерила доктора быстрым взглядом и, явно что-то про себя решив, направилась к выходу. — Предлагаю вам хорошенько подумать, — даже не оглянулась, — у нас хорошее место, что бы там ни говорили. — А что говорят-то? — хмыкнул Мирон. — Всякое, — Ханджи улыбнулась, и это от него не скрылось. — Как решите, приходите сразу. Я вам корпуса покажу, нашу лабораторию… В общем, будете довольны. Только не задерживайтесь, — она чуть снизила голос, едва заметно склонив голову на бок. — Разведка приучена брать то, что ей угодно, любыми путями.       Мирон вздохнул. — В следующий раз изобьёте меня?       Он искренне шутил, надеясь на иронию в ответ. Майор обернулась, и её очки сверкнули в белёсых лучах рассветного солнца. — Отрицать не стану.       Ханджи просто знала, что он согласится. Учуяла это, едва зайдя в комнату и осмотрев скромное помещение. Здесь всё выглядело так, словно обитатель был готов вот-вот встать и уйти, чтобы больше не вернуться. Кровать, покрытая белым одеялом с посеревшими потрёпанными краями, письменный стол, на котором хаотичной грудой лежали бумаги, стул, загроможденный вещами так, что трудно было представить, как он выглядел на самом деле. Уголок скромного докторишки: белые стены, белый потолок да деревья за окном цветут тоже белым. Когда тебе чуть за двадцать, невыносимо трудно терпеть всю эту атмосферу ядреной святости. Тут надо стать либо совсем чудиком, либо мучеником — да таким, чтобы потом мироточить.       Мирон не походил ни на первого, ни на второго. Его бы, впрочем, никто бы и не заметил. Молодой врач без какого-то потенциала, придавленный бумажками, суматошными пациентами. Но Ханджи не соврала. Каждый раз, когда после вылазки они вбегали в каменные залы больницы, пытаясь дозваться до медиков, он единственный вёл себя поразительно сдержанно и ни разу не запаниковал.       Их местный легионовский врач был… сердечным. Во всех смыслах. Переломы, конечно, починит, повязку наложит. Но потом будет охать, утирать выступившие слёзки, качать головой. И хвататься за сердце, откидывая седовласую голову. Уходить на пенсию или в гроб врач точно не собирался. Такие феноменально въедливые субъекты переживают всех, даже тараканов. И Ханджи не думала отрицать факт того, что врач был толковый. Жаловаться не приходилось. Но это, в самом деле, не уменьшало потребность в хорошем, крепком духом докторе. Чтобы нервы были, как литая сталь: с другими к Разведке лучше не подходить.       И они заметили такого: наблюдая за танцующими в луче солнца пылинками в кабинете Смита, Ханджи вдруг мимолётно вспомнила о молодом докторе из больницы. Даже не о нём самом, просто в голове вспыхнули вначале его движения — быстрые, уверенные, подчинённые какой-то отлаженной схеме, а затем светло-карие глаза, глядящие куда-то в пустоту, а затем снова на раненого.       …Рукава закатаны выше локтей, губы крепко сжаты. Сложенные в несколько раз полотенца опустились в медный чан с водой. Келёр действовал практически механически, и присутствующие инстинктивно держались в стороне, окружив его. Звонко, почти оглушающе из руки выпал шприц. Худенькая санитарка рыпнулась вперёд, чтобы поднять, но наткнулась на хмурый взгляд Келёра. Молчаливый сигнал. Приказ стоять и желательно не дышать. Хорошие врачи умеют двигать бровями, хмуриться, качать головой так, что можно этими скупыми жестами управлять армией. Второй шприц щёлкнул, по длинной скошенной игле полилась прозрачная влага. Мирон прищурился, отмеряя вначале вакцину, затем расстояние от копчика. Ниже, ниже, ещё ниже. Разделить на квадрат и в верхний угол. Выступили крохотные капли крови — быстро смазал их полотенцем. Раненый по-щенячьи вскрикнул, откинул голову, закрывая мутные глаза. Стремительным жестом провёл руками по коже, будто готовясь сорвать её, как фокусник покрывало. Поднял взгляд. Сбоку, даже не ясно кто, ему подали тоненький скальпель. Всё было быстро, систематично до той степени, когда ни рук, ни лиц не было видно. Одна машина, выполняющая привычные выдрессированные до рефлексов действа. Скальпель опустился на бледную плоть. И р-раз. Прямая полоса от рёбер и до низа живота с ровными, чуть-чуть горчичного цвета краями. И Мирон спешно выскабливал, вырывал, выносил. Вначале игольчатые ветки, застрявшие в боку — солдат, получив ранение, упал с дерева, прорубив собой несколько суков, — далее сдавленную селезёнку, более похожую на чернослив, чем на орган. Повезло. Спасли из лап титана. Только схватил, как успели подрезать, но не словили. Ничего, выживет. Мирон накинул на вздутое пузо полотенце и наконец кивнул остальным. Можно зашивать.       Мирон был нужен. Ханджи и сам Мирон это прекрасно понимали, как и факт того, что в скором времени решение врача переменится. Надо просто ждать.