Юлька не в жмурках

      — Ползи дальше! Не останавливайся! — шиплю я как можно тише, пихая ее в грязные шлепанцы.       Давясь рыданиями, Юлька все же чуть проползает вперед по мокрому песку и, обдирая поясницу о неровный срез досок, встает на четвереньки, поднимается на ноги. Я — за ней, тихо матюгаясь.       За тонкими железными стенками гаража, в который мы залезли, — шум дождя. Только он. Но Юльке все мерещатся нерусские резкие голоса и лай псин — она сотрясается всем телом, изо всех сил зажимая себе рот руками, чтобы не были слышны рыдания.       Грязную, вымокшую и обмирающую от пережитого ужаса, такую я прижимаю ее к себе и пытаюсь успокоить.       — Пересидим здесь часок и уйдем, — говорю я, пока руки сами по себе гладят ее по голове и спине.       В темноте я не вижу выражение ее лица, но по поднятому ко мне лицу понимаю, о чем она хочет спросить.       — На Петропавловской трассе нас ждет дядя Саша на машине. Помнишь его? Он в прошлом году помогал нам новый водонагреватель устанавливать. Перед тем, как мы встретились, я позвонил ему и попросил подъехать туда. Он прождет нас до завтра, однако добираться до него долго, поэтому часок, Юлька, только часок мы здесь, а потом идем к нему.       Реакция причиняет мне боль: Юлька до хруста костей сжимает меня в своих казалось бы слабых детских ручонках и начинает рыдать снова.       Я уже не пытаюсь ей снова что-то говорить, объяснять и доказывать. Бесполезно. Она просто не верит, что все может закончиться благополучно, после пьяных дядечек, незнакомых тётенек, называющих себя ее мамой, и своры полулюдей, которая держала ее в ледяном подвале.       Июльский дождь плавно переходит в ливень, и со всех сторон уже стучит и молотит, и остается лишь молиться, чтобы я услышал шаги приближающихся людей, если они вдруг забредут в эту часть гаражей.       Прижиматься друг к другу только первое время тепло и уютно, однако уже скоро нас, промокших, голодных и уставших, начинает бить сильная дрожь. Я не понимаю: пережитый это стресс или же просто адреналин наконец схлынул — и освобождаюсь из рук Юльки, снова булькнувшей соплями, лезу в дыру между гнилым полом этого гаража и старого песка, который за то небольшое время, что мы его не видели, превратился в настоящую лужу.       Выколупываю мелкую из условного «домика» клещами: хватаю ее за ногу, устав просить и уговаривать вылезти, и грубо дергаю на себя. Она визжит, брыкаясь что есть сил, но я неумолим. Нам надо уходить, пока не рассвело и нас не станет заметно на пустыре за рынком, по которому нужно пробежать.       Когда Юлька немного успокаивается, я беру ее за руку, прошу молчать, даже если больно, и иду тараном на камышовые заросли, которых здесь, в болотистой части, очень много.       На всем протяжении пути сжимаю что есть сил зубы: упругие стебли больно бьют по всему, до чего достают. Юлька за спиной то ойкает, то стонет, но я на нее не отвлекаюсь. Позже не сдерживаю маты. Нам нужно пролезть под трубами водоснабжения, и если Юлька, будучи жердью, делает это легко, то я, мужчина едва за двадцать, любящий тренажерный зал и хорошо поесть, кое-как и очень долго.       В итоге, поясница ободрана не только у Юльки.       Дальше — бежим. Темнотища вокруг хоть глаз выколи, но мы бежим, и Юлька даже не жалуется. Кажется вообще, что это приносит ей некое удовольствие: она очень сосредоточено сопит за моей спиной и не просит остановиться, даже когда пустырь и часть проезжей дороги пройдены.       Мы заходим в лес. И тут Юлькины силы кончаются: она снова плачет и трясется, оседая на мокрую траву. Я уже и сам едва держу себя в руках, чтобы не начать рвать на себе волосы, поскольку мы несколько раз натыкались на машины со знакомыми номерами, но продолжаю делать вид, что все хорошо.       Присаживаясь рядом с ней на корточки, тихо шепчу:       — Соберись, Юль. Поплачешь, когда все это кончится.       Она вскидывает на меня вопрошающий взгляд, и я выдавливаю из себя улыбку, понимая ее без слов:       — Конечно, кончится.       А вот хорошо или плохо…

~ * ~

      Дядька Саша встречает нас, нервно поглядывая по сторонам: как бывший мент он знает, на что подписался, когда я попросил его о помощи, в деталях расписав ситуацию, и потому очень боится.       Я не трус, но очень уж боюсь людей Косого.       И я его понимаю. Отчасти.       — Ну что? Как оно? — тихим шепотом спрашивает он у меня, заводя мотор своего потрепанного годами и событиями белого москвича.       — Оторвались, но не известно, как на долго, — передавая Юльке бутылку с минералкой, отвечаю я.       Мелкая жадно дует воду и льет немного на себя из-за трясущихся рук.       — Есть какое-нибудь полотенце, я не знаю? — спрашиваю я, беспардонно начиная копаться в бардачке.       Дядька Саша не обижается. Сосредоточенно следя за темной трассой, кивает на сумку на соседнем с Юлькой сидении. Я перелезаю туда и начинаю в ней рыться.       — Там вам вещи на пару дней: еда, медикаменты, одежда. Еще я взял все ваши документы. Пригодятся в вашей-то… — последнее слово он произносит так тихо, что Юлька его не улавливает.       Впрочем, я тоже, но и без того знаю, что дядька Саша хотел сказать.       — Это да, пригодятся, — соглашаюсь я, передавая мелкой полотенце и маленькую шоколадку.       Едва сняв упаковку, она тут же впивается в нее зубами.       Потом я сушу ей волосы, и мелкая недовольно морщит нос.       — Какие планы? Куда повезешь ее? — спрашивает дядька Саша, когда Юлька засыпает, умаянная сумасшедшими событиями этого дня.       — Не знаю, — пожимаю плечами я. — Я только пару часов назад с самолета сошел, так что еще не знаю, что мне делать в сложившейся ситуации.       Дядька Саша — мужик едва за пятьдесят с нелегкой жизнью мента за плечами. Именно он подсказал мне, где может быть Юлька, когда я, ничего не понимая, обнаружил квартиру своей семьи проданной другим людям, и рассказал, что случилось с моими родителями и что они натворили такого, из-за чего теперь лежат на старом кладбище за городом.       Я знаю дядьку Сашу давно: он помогал мне в трудную минуту, еще когда я был очень мелким, и никогда не отказывал в своем участии, поэтому сейчас хочу, чтобы он продолжал спокойно спать по ночам, не боясь людей Косого, и не говорю, что собираюсь ехать аж за Урал к дальней родственнице моей бывшей-бывшей-бывшей…       — Но я что-нибудь придумаю.       — Придумай, а то, — он бросает мимолетный взгляд на спящую Юльку, — головы ей не сносить.

~ * ~

      К Любови Михайловне мы приезжаем на третий день после всего произошедшего. Меня она видеть безмерно рада: в прошлый раз я отремонтировал ей в доме все, что только можно, поэтому теперь она всегда ждет меня с распростертыми объятиями и наваристыми борщами.       Юльке, впрочем, она рада ничуть не меньше: с порога пытается накормить сие худое ангельское создание рассольником и удивляется, почему оно прячется за меня, стараясь не всхлипывать.       Со спокойной совестью сдав мелкую ей на попечение, я удаляюсь в единственную свободную комнату и наконец выдыхаю. Руки сплетаются в замок на затылке, я низко опускаю голову, почти утыкаясь ею в колени.       Какое-то время можно жить спокойно.       Какое — не знаю.       Все зависит от того, скоро ли нас найдут. Учитывая, что дружков Косого везде хватает, уверен, что через пару месяцев — точно. Куда бежать после Любови Михайловны, я не представляю.       В универе я учился прекрасно, поэтому после его окончания меня с руками оторвал филиал фирмы в Приморском крае, в главном офисе которой я подрабатывал будучи студентом. Там у меня квартира, друзья, работа. Можно туда, но подставлять своих мне нельзя, поэтому вектор «можно» изменяется на вектор «нельзя». Тогда стоит попытаться сбежать в другую страну. В Корею, например. У меня там есть знакомые. Или в Китай. В Пекине названный брат живет. Но каким образом, если, даже пересекая четверть страны, я побоялся воспользоваться паспортом и добирался на попутках, чтобы нас не нашли? Нелегально пересечь границу? Тогда о спокойной жизни можно забыть, а ведь Юлька ее заслужила.       Юлька.       Я узнал о ее существовании в прошлом году, когда с опозданием в несколько лет получил письмо от Тамары Федоровны — хорошей знакомой нашей покойной бабушки и заодно соседки по лестничной площадке, и встретил это крохотное создание с огромными глазами. Они назвали ее моей сестрой, но я, даже пробыв с Юлькой весь свой недолгий отпуск, так и не поверил в ее существование, уехал обратно к себе и напрочь забыл о ней.       Боялся.       Я до дрожи в коленях, уже взрослый мужчина, боялся, что ей уготована та же судьба в семье алкашей, что и мне в свое время. Проще было забыть, чем снова окунуться в прошлое мальчика из неблагополучной семьи, и пытаться разобраться с этим.       Итог?       Мы в полной…       И виноват только я.

~ * ~

      Юлька не разговаривает.       Вообще.       Я осознаю это в полной мере, когда после сытного ужина спрашиваю, нужна ли ей помощь в ванной комнате, и она неопределенно пожимает плечами, делая виноватое лицо. Рот при этой жестикуляции она ни разу даже не открывает.       — Так нужна или нет? — раздражение прорывается сквозь выдержку: у меня нет ни желания, ни сил выяснять сейчас, в чем дело — и мелкая, чувствуя это, испуганно и теперь уже решительно мотает головой из стороны в сторону.       Я облегченно выдыхаю.       Хоть с чем-то разобрались, облегченно думаю я, лелея надежду после столь тяжелого дня наконец нормально выспаться.       Любовь Михайловна показывает Юльке ванную, попутно объясняя, что надо крутить и что можно брать, а я выхожу в подъезд и достаю сигареты.       Больше желание поспать, только желание покурить.       Затягиваюсь медленно и снова уплываю в свои невеселые мысли.       Ввязался я так ввязался: одной ногой в могиле, и при этом на мне еще и Юлька. Нужно ее как-то вытолкнуть, чтобы за мной не сползла и ее не присыпали, а не то зачем вообще все это затеял?       По-хорошему, надо было вообще с самого начала поддерживать хоть какую-то связь с родителями. Да, даже будучи взрослым мальчиком, я был на них обижен за нелегкое детство и юношество, да, кроме побоев и криков, я от них ничего не получал, да, они жалели о моем существовании, но с другой стороны, переступи я через себя и поддерживай с ними хоть минимальный контакт, мог бы намного раньше, чем прошлое лето, узнать о существовании Юльки и не допустить всего произошедшего с ней, просто отобрав у родителей-алкоголиков родительские права. Мне, взрослому и хорошо зарабатывающему, мелкую бы отдали, и тогда не пришлось бы нам бегать от криминального братства, которое считает, что Юлька ему принадлежит.       — Блять! — вырывается против воли, и я лихорадочно пытаюсь закурить вторую сигарету, однако не успеваю: меня зовет Любовь Михайловна, просит помочь Юльке, которая пошла в ванную и не моется.       — Что за дела? — заглядываю я к мелкой. — Чего тетя Люба ругается?       Юлька, в слезах, опускает голову на подтянутые к голой груди острые коленки и всхлипывает.       Я устало вздыхаю.       — Юль, ну в самом деле, что за такое? Давай ты быстренько вымоешься, я вымоюсь, и пойдем спать?       Она кивает, вытирает слезы и, зачерпывая воду в ладони, моет лицо, плечи, грудь, чуть всполаскивает короткие волосы, затем встает и тянется за полотенцем.       Я хмурюсь.       — Это всё? — спрашиваю я, и ее рука замирает на полпути.       Вместо ответа Юлька тут же снова превращается в спрятанный кокон.       — Да-да, Олежек, — заглядывает к нам Любовь Михайловна. — Я пыталась ей голову намылить, но она как давай брыкаться, как давай визжать, я прям за сердце схватилась.       Юлька громко всхлипывает и вдруг начинает рыдать.       Любовь Михайловна, причитая, уходит, а я просто не знаю, что делать. Я никогда не оставался с маленькими детьми наедине, поэтому не представляю даже, как к мелкой подступиться.       Вдруг в голове всплывает сцена из сопливого сериала, который звучал фоном, когда я работал не так давно на дому.       Я присаживаюсь на край ванны и тихим добрым голосом спрашиваю:       — Юль, а давай я тебе помогу голову помыть?       Мелкая сжимается еще сильнее, и я понимаю, что сделал что-то не так.       Ладно.       — Или, если не умеешь, — такой вариант я тоже допускаю, поскольку не думаю, что в доме родителей-алкашей водился шампунь, — научу.       Юлька заинтересованно приподнимает лицо, смотря на меня припухшими глазами.       — Смотри, вот так это делается.       Я наклоняюсь над ванной и, включив теплый душ, мочу себе голову.       — Сначала волосы мочишь, затем набираешь в руку немного шампуня, — я выдавливаю на ладонь немного женского зеленого шампуня, — размазываешь между ладоней, — показываю ей, как это делать, — и наконец начинаешь мыть голову.       Я усиленно пеню свой колючий ежик волос и вижу, как мелкая расслабляется.       Против воли вырывается улыбка, и я начинаю делать себе ирокез из пены. Губы Юльки чуть трогает улыбка, глаза горят, и я завожусь: то делаю себе прическу с челочкой, подняв голову, то косой пробор, то ушки, и терплю — терплю, когда противная пена стекает за шиворот.       В итоге Юлька отходит, но в руки не дается: сама заинтересованно моет себе голову, плачет, когда пена попадает в глаза, и снова ее моет. И так, пока полбутылки не заканчивается. Затем я помогаю ей смыть пену, достаю из ванной и, завернув в полотенце, отсылаю в комнату. Сам сбрасываю одежду и принимаю легкий душ. Не освежает, но хотя бы запах пота смывает.       Когда выхожу в единственную комнату, Юлька уже спит, свернувшись калачиком на своей половине дивана. Я устало плюхаюсь рядом и, отмахнувшись от предложения хозяйки немного выпить, блаженно засыпаю.