Юлька не в жмурках

      Любовь Михайловна уходит на работу в больницу, и мы с Юлькой остаемся одни.       Я включаю ей мультики, а сам иду на кухню, чтобы позвонить Серёге, другу с работы.       — Алло, — бодро отзывается он с того конца, — как отпуск? Затащил уже кого-нибудь в постель?       — Нет, — бесконечно усталым голосом отвечаю я. — Отпуск не удался.       — Чего так? Не подцепил никого, что ли?       — Да что тебя все только это волнует! — злюсь я. — Я вообще звоню тебе не это сказать.       — А что тогда? Приезжаешь раньше и хочешь посидеть выпить?       Я тру пальцем лист алоэ и смотрю на детей, которые играют во дворе.       — Снова нет. Серег, я уволиться хочу.       Пауза.       — Повтори, — тон друга серьезнеет сразу на пятьдесят параметров.       — Я увольняюсь. У меня семейные обстоятельства.       — Что-то серьезное?       Я оставляю алоэ в покое и усаживаюсь на диван-уголок.       — У меня родители скончались недавно, оставив мне подарком кучу проблем и малолетнюю сестру.       — Ничего себе, — присвистывает Серёга. — Но я не вижу в этом причины твоего увольнения. Оформляешь опеку и везешь сестру сюда, всё.       — Ты пропустил мимо ушей мои слова о куче проблем.       Из-за которых, кстати, я пока опеку оформить не могу.       — Что за проблемы? Давай помогу. Ты же знаешь, я всегда готов тебе помочь.       — Спасибо, Серег, но не в этот раз, — боюсь, ТАКИХ проблем ты точно не хочешь. — Подготовь бумаги на увольнение по собственному, хорошо?       — Но ты же еще две недели отработать должен будешь…       — Необязательно. Ладно, давай, на связи.       — Стоп, придурок! Что за проблемы-то?       — Да так, ну всё, пока.       Отключившись, вытаскиваю из телефона батарею и сим-карту.       На всякий случай.       Захожу в комнату и вижу, что Юлька загипнотизированно смотрит в экран телевизора, забившись при этом в самый дальний угол дивана, и, видимо не замечая, грызет край своей майки. Помнится, я тоже часто так жевал одежду. Просто хотел есть, а когда жуешь, то кажется, что насыщаешься.       Я иду на кухню и возвращаюсь к Юльке с яблоком, апельсином и мандарином, кладу это все около нее, говорю кушать и доношу еще пачку крекеров. Мелкая опасливо косится на меня, когда берет в руки апельсин.       — Ты ела его раньше? — спрашиваю я, допуская обратное.       Она отрицательно мотает головой, и я, внутренне злясь и на себя, и на родителей, чищу ей апельсин, затем передаю и прошу не стесняться съесть и все остальное. Она кивает и, принюхавшись к сочному фрукту, хмуро его кусает. Удивляется, делая смешное лицо, и вдруг быстро его уминает. На очереди мандарин, а я иду мою руки и выхожу в подъезд покурить.       Здесь тихо, и это умиротворяет.       Я до бесконечности думаю о сложившейся ситуации и о выходе из нее. И какие бы варианты ни приходили мне в голову — я понимаю, что выход заключается в том, чтобы встретиться с людьми Косого и все прояснить. Точнее сказать, предложить ему альтернативу в виде меня, иначе с Юльки, которую родители продали ему перед своей смертью, не слезут.       Пускай лучше меня на органы разбирают, чем ее. Перед этим правда надо завещание составить и на нее свои счета в банке переписать, а то мои деньги приберет себе государство, а Юльку — детдом. Впрочем, он ее и так приберет, но после него она в случае успешного исхода моих действий хотя бы не останется ни с чем.       Мысли о том, что я так и не завел семью, и не посадил дерево, а уже со смертью смирился, прерывает вдруг открывшаяся чуть левее от меня дверь.       Я не оборачиваюсь, но сначала слышу, а потом и вижу парня чуть моложе меня, витиеватые татуировки которого тянутся и по рукам, и по шее, и по ногам.       Он прощается с девушкой и, мельком глянув на меня, начинает спускаться по ступенькам вниз, как вдруг на середине резко оборачивается и смотрит на меня с узнаванием. Или удивлением? Я не успеваю понять, как он уже подлетает ко мне и говорит:       — Хей, привет, живешь здесь?       Киваю, ловя себя на мысли, что перенимаю жестикуляцию Юльки. Так и правда проще, чем придумывать слова ответа, открывать рот и говорить.       — Закурить не дашь?       Он рассматривает меня так пристально, что мне становится не по себе, но я не показываю этого, протягивая ему пачку своих сигарет.       — Я тоже эти курю, — приятно изумляется он и вдруг беспардонно подкуривает от моей сигареты, приблизившись на расстоянии одной ладони.       — Не наглей, — рычу я. — Мог просто зажигалку попросить.       — Так быстрее, — он затягивается и на выдохе договаривает, — и проще.       — Так наглее и глупее, я ведь мог тебе по роже съездить, — отвечаю я.       — Ну не съездил же, — улыбается он, и я вдруг замечаю, что волосы у него уложены в хаотичной прическе и залачены, глаза по-бабьи большие, а губы — пухлые. Или даже толстые.       Чувствую затаенную неприязнь к нему и не отвечаю.       Докурив, уходить он не торопится: стоит рядом, смотрит на меня и, похоже, ждет чего-то.       Мне плевать, чего именно, я закуриваю еще одну, но не успеваю сделать и пары затяжек, как входная дверь квартиры моей знакомой открывается и на лестничную площадку высовывается вся в крошках мордочка Юльки. Она сначала вопросительно смотрит на меня, а затем замечает незнакомого парня, и в ее глазах зажигается страх.       — Это сосед, Юль, — объясняю я ей. — Ты доела фрукты?       Она медленно кивает, исподлобья рассматривая незнакомца рядом со мной.       — А крекеры?       Светлые брови сходятся на переносице, и я понимаю, что она уже наелась ими.       — На кухне, на столе, еще пара конфет лежит. Бери. Я сейчас докурю и приду.       Юлька скрывается за дверью, я затягиваюсь, и тут голос подает этот странный парень:       — Твоя дочка?       От неожиданности я давлюсь дымом.       Прокашлявшись, грубо спрашиваю:       — Тебе какое дело?       Он хочет что-то ответить, раскрывая свои толстые губы, но я морщусь и практически перебиваю:       — Не отвечай. Не важно это, — и, заступая на порог, оборачиваюсь на секунду: — Пока.       Железная дверь громко хлопает, с хлопком закрывается и вторая, а я все вижу перед собой обиженное бабское лицо.

~ * ~

      За неделю Юлька привыкает ко мне настолько, что начинает прижиматься во сне, хотя сначала отодвигалась на самый край и несколько раз я находил ее спящей на полу. С мытьем тоже становится проще: она хоть и с опаской, но доверяет мне вымыть ей туловище. Волосами снова занимается сама. Так же налаживается и с бытовой помощью. Юлька первые дни смотрит только в телевизор и отъедается, но потом начинает проявлять к моей деятельности интерес, и в итоге, пусть и не идеально, но посуда вымыта и сложена, а кровать — застелена.       В это время основная наша проблема — Косой — отходит на второй план, поскольку через пару дней мы с Юлькой наконец начинаем верить, что на Урале он нас найдет еще нескоро, а может и вообще не найдет, и на первый встает другая — деньги. Мои основные уже заканчиваются, а кушать нам надо каждый день. Так что я начал думать о поисках работы.       Тут встает в полный рост другая проблема: с кем оставить Юльку, если мне надо уйти? Любовь Михайловна постоянно на работе — приглядеть не сможет, а сама Юлька еще слишком маленькая, чтобы на целый день оставаться одна.       Еще через какое-то время Любовь Михайловна рассказывает всем знакомым соседям, что я — ее двоюродный внук, а Юлька — моя дочка, которая, бедненькая, замкнулась в себе после ухода из дома матери. В итоге, у нас гостит целая куча народа, которая очень мне сочувствует, и кто подсовывает вещи для мелкой, кто — игрушки, а кто — и еду.       Юльке чужое внимание не нравится; куда большее ее радуют отданные игрушки. Их у нас теперь несколько пакетов. Каждое утро мелкая встает, тихо шуршит, доставая плюшевых медведей и кукол Барби, и, забившись в угол между столом и антресолью, с упоением играет.       Я долго смотрю на то, как ей весело, и с грустью думаю, что я в ее возрасте мечтал не об игрушках, а о лишнем куске хлеба. Вспоминаю это, и сразу настроение портится, так что встаю я хмурый, и Юлька, принимая мой взгляд на свой счет, быстро-быстро складывает игрушки обратно, прячет их в шкаф и забивается в угол дивана. Я же умываюсь и иду курить.       И делаю это нехотя, поскольку долбанный придурок из соседней квартиры научился прямо-таки вычислять, когда я, почесываясь, выползаю на лестничную площадку. Из-за него я уже даже подумываю бросить.       Все дело в том, что он назойливый до белых точек перед глазами: спустя несколько минут его болтовни ни о чем у меня раскалывается голова и не хило так раскаляются нервы. Я пару раз пытаюсь спуститься на этаж ниже, но он — за мной; я на улицу выхожу, и он — туда же! Меня не раздражает так сильно постоянное молчание Юльки, как его беготня за мной.       Я бы выходил курить на балкон, но он такой обветшавший, что просто страшно.       ...Сегодня я просыпаюсь раньше всех в доме специально для того, чтобы в одиночестве постоять на лестничной площадке и подымить. Бросить курить мне слишком сложно, легче — просто выходить раньше этого безмозглого.       Так и делаю.       С удовольствием затягиваясь, снова возвращаюсь к насущным проблемам и понимаю: они катятся на меня подобно снежному кому и чтобы как-то бороться, надо определиться с тем, чего я вообще хочу. Юльку уберечь хочу, хочу ей нормальную жизнь устроить, однако если попытаюсь — нас схватят люди Косого, и тогда мне не жить, а мелкая окажется в детдоме. Вывод: надо сделать так, чтобы я остался жив. Но как?..       — Доброе! — хлопок по плечу взрывается во мне пузырем агрессии — я рывком разворачиваюсь и, притягивая к себе это залаченное чмо, рычу ему в лицо:       — Да что тебе от меня надо?! Отвали наконец!       — Оу-оу, полегче! — поднимает руки он, и я его отпускаю.       Быстро докурив, бросаю окурок в банку.       — Сейчас только утро, а ты уже тако-ой злой… — издевательски тянет он, щелкая зажигалкой.       — Ты меня задрал уже, спасу от тебя никакого нет, — смотрю ему прямо в глаза. — Что ты за мной таскаешься? Не надоело еще?!       — Неа, — мотает головой он, и челка падает ему на лоб, я начинаю злиться пуще прежнего.       — В общем, еще раз увижу — твое лицо претерпит кардинальные изменения, — «кардинальные» я выделяю особо.       — Только лицо? — улыбается он с намеком. — Мое лицо тебе так сильно нравится?       — Твоя рожа хуже бабской, и ты ей явно дорожишь, — криво усмехаюсь я. — Разобью — не на что больше мужиков клеить будет.       — Ты так смешно угрожаешь! — фыркает он. — Но должен тебя заверить, мужики меня не интересуют.       — Ага, — скептически хмыкаю я и разворачиваюсь к двери.       Заходя в квартиру, слышу «…только один», но не понимаю, к чему это относится, и преспокойно иду к Юльке, которая женит Барби с Кеном, а гостей угощает шоколадными конфетами, которыми нас угостила вчера Вера, соседка снизу.

~ * ~

      Занятие я все же себе нахожу: устраиваюсь грузчиком в несколько магазинов. Работа непыльная, платят, если за месяц считать, сносно, и занят я лишь семь часов: с пяти утра до двенадцати дня. Правда практически без перерывов, но это дело десятое: я хоть и имею профессию чисто сидячую, но парень не слабый и не худой.       Юльку я в первый день оставляю с Любовью Михайловной: у нее выходной, и все совпадает как нельзя хорошо. Однако потом — ничего не поделаешь — приходится Юльке одной сидеть. Впрочем, зная, что с утра она пару часов играет с куклами, а потом кушает и снова садится за куклы, я волнуюсь не так сильно как мог бы.       Настроение прибавляет еще и то, что вижу Руслана — а этого чокнутого из соседней квартиры зовут Русланом — я лишь по вечерам, когда он возвращается с учебы взмыленный и злой. Впрочем, последнее я не без злорадства наблюдаю лишь пару секунд, затем — только улыбки и только подколы в мою сторону.       Я кожей чувствую, что он хочет привлечь к себе мое внимание, и искренне этого не понимаю: у тебя девушка есть, так какого ты делаешь? Перед уходом он говорит, что любит ее, — я слышал это столько раз, что и не счесть, — поэтому зачем бегать за мной и пытаться заигрывать? По-другому его действия я просто назвать не могу.       С грохочущим в груди сердцем я думаю об этом и днем, и ночью, и на работе, и в постели, мне даже сны про это снятся. Сначала будто мы с Юлькой куда-то бежим, а потом вдруг появляется он, и зло, преследовавшее нас, растворяется. Он улыбается нам, и Юлька смеется. Я просыпаюсь с непонятным чувством беспокойства и, даже не умывшись, бреду курить, зная, что моих мыслей в такую рань он не побеспокоит.       …Под конец месяца погода портится: льет непроходимой стеной дождь, и время от времени гремит гром.       Я возвращаюсь домой вымокший насквозь, мечтая лишь о горячей кружке кофе, поэтому, быстро разувшись, пролетаю на кухню, ставлю чайник и, когда собираюсь поставить кружку на другой стол, чтобы было удобнее насыпать кофе, вдруг слышу за спиной спокойное:       — Привет, Олег.       Это ужас.       Леденящая душу волна прокатывается по позвоночнику вниз, мелькает мысль, что сегодня меня убьют, и я как в фильме ужасов медленно оборачиваюсь, стараясь отсрочить момент, когда все полетит к чертям.       Однако вижу не людей Косого: уголовной наружности типчиков с татухами на костяшках пальцев, а Руслана в домашних штанах и обтягивающей накаченный пресс майке.       Я поворачиваюсь обратно и только тогда выдыхаю, с силой сжимая кулаки.       — Я, конечно, понимаю, что ты немного подофигел, но может хоть что-нибудь скажешь?       Вместо ответа я резко разворачиваюсь и, хватая кружку, метаю ее прямо в стену над его головой. Раздается дребезг, я слышу визг и топот ног Юльки. Она бежит в зал. Но мне сейчас не до нее. Дико вращая глазами, я смотрю на Руслана. Он в это время — в шоке. Замер, не шевелится.       — Что ты здесь делаешь? — цежу я, а сам пытаюсь успокоиться.       Так меня еще никто не пугал, и пускай эта тварь радуется, что я попал не в его бабскую рожу.       — Я… — часто моргая, он проводит ладонью по лицу и приходит наконец в себя. — Я дома был, когда ко мне твоя дочка постучалась. Она случайно включила плитку и не знала, как ее выключить. Плакала.       В голове щелкает.       — Она говорила? — с надеждой интересуюсь я, чувствуя, как вся злость уходит.       — Нет, — он качает головой. — Она меня за руку взяла, привела и просто в работающую плиту ткнула. У нее проблемы с развитием речи?       — Не твое дело, — опять ощетиниваюсь я. — Помог, и чего остался?       — Страшно было ее одну оставлять, она же маленькая еще совсем — вдруг учудит что-нибудь… — виновато произносит он и внезапно вскидывает на меня обвиняющий взгляд. Осознает, кажется, что лучшая защита — это нападение. — Чем ты думал, оставляя ее одну?       — Повторюсь, не твое дело, — я достаю новую кружку. — Я дома, так что можешь быть свободен.       — А где благодарность?       — Какая еще благодарность? — выпадаю в осадок я. — Сам согласился ей помочь, я тебя ни о чем не просил, так что сам себя и благодари.       — Ну и сука ты, — с чувством выплевывает он и разворачивается уходить.       Тут неожиданно для всех путь ему преграждает зареванная Юлька: расставив руки, она его не пускает.       — Отойди, — просит он, но она отрицательно мотает головой и тыкает пальцем сначала в сковородку со вчерашней картошкой, затем — в себя, меня и в него.       Я понимаю, чего она хочет, и говорю:       — Обойдется, пускай у себя обедает.       Она тут же — в рев. Руслан пытается ее успокоить, но выходит как и у меня: плохо. Я тяжело вздыхаю.       — Почему? — спрашиваю я у нее. — Скажи, и я его оставлю.       Она шмыгает носом и неожиданно прижимается к Руслану.       От такого ответа во мне вскидывает голову банальная ревность: сестра привязывается к какому-то придурку за пару часов, обнимает его, когда меня порой еще сторонится, избегая прикосновений. Не всех, но многих.       Вдох-выдох, спокойно.       — Ладно… садитесь, сейчас все будет.

~ * ~

      Руслан поясняет мне потом, почему мелкая захотела его оставить на обед: он просто с ней поиграл, и она решила его отблагодарить. Я искренне смеюсь, когда слышу это, и чувствую, что напряжение последних дней немного ослабевает.       — Играл небось за Барби, а? — лениво спрашиваю я, затягиваясь.       — Ну да, — щурит глаза Руслан. — Представлял, как выхожу замуж за Кена.       Он смеется, и я тоже не удерживаюсь. Представить свадьбу гламурного Кена и всего татуированного Руслана невероятно сложно, но и то, что представляю, веселит от души.       — Кстати, — рассматривая дым, говорю ему я. — Не помню, чтобы говорил тебе свое имя.       — Ты о себе вообще ничего не говоришь, — пожимает плечами он, — так что приходится пользоваться своими методами.       — В документы мои лазил? — кошу на него глаза я.       — Я не до того ненормальный, — обиженно фыркает он, и его толстые губы складываются в недовольную линию.       Они меня так раздражают, что иногда хочется окрасить их в красный.       — У твоей дочки спросил.       — Она не говорит, — непонимающе хмурюсь я.       — А она написала, — просто отвечает он и удивленно прослеживает взглядом за сигаретой, выпавшей из моих пальцев на лестницу.       Я смотрю на него во все глаза.       — Что? — вскидывает брови он и добавляет. — Это реально так. Около телевизора лист лежит, там криво, но вполне читаемо написано «Олег».       Я срываюсь с месте и бегу за этим листом. Когда возвращаюсь, Руслан с умным видом тыкает в кривую надпись «Олег»:       — Я же говорил! — и интересуется. — А что в этом такого? Дети в ее возрасте спокойно алфавит учат и даже цифры. У меня племянник в первый класс пошел, умея читать и зная цифры.       — Пиздец, — помимо воли слетает с моих губ.       Я опускаюсь на корточки, неверяще смотря на прыгающие буквы.       — Да что ужасного-то? — не понимает ничего Руслан и присаживается рядом со мной. — Говорю же, ничего удивительного.       — Ты не понимаешь, — шепчу я.       — Чего именно?       — Она… Ее никто не учил.       Он вырывает у меня лист и всматривается в кривые буквы:       — Но я богом поклясться могу, что это она написала… Значит, ее кто-то научил.       — Этого быть не может. В ее прошлом не было людей, которые могли бы ее этому обучить.       Да что там! Я сам в школу пошел, не зная ни букв, ни цифр. Моим родителям было не до моего обучения. Они мне ни разу даже домашнее задание не помогли сделать.       — Ты точно ее отец? — подозрительно смотрит на меня он. — Или она просто с матерью раньше жила?       — Да не отец я ей, — с досадой отвечаю я и, отбирая лист, который, безусловно, обязательно сохраню, жалею, что вообще заговорил об этом.       Поднимаясь на ноги, собираюсь уйти домой, но он хватает меня за штанину:       — А кто?       — Не твое дело.       — Нет, мое!       Он тоже встает.       — С чего бы это? — зло выплевываю я.       — С того, что я уже ввязался в это.       — Ни во что ты не ввязался, — устало отмахиваюсь я. — У тебя — своя жизнь с твоей девушкой, у нас — своя со своими проблемами.       — Я теперь тоже часть твоей жизни, — настаивает он.       — Нет.       — Да!       Он почти орет. Это раздражает, и я цежу:       — Почему тебя это так закусило? Что тебе вообще от меня надо?! Отвали наконец!       — Я хочу! — тоже взрывается он, но, осекшись, заканчивает хрипло. — Ты знаешь, чего я хочу.       — Не знаю и знать не хочу.       Снова разворачиваюсь, но он грубо разворачивает меня к себе и с жаром говорит:       — Я хочу быть с тобой.       Отпускает и добавляет:       — Теперь ты знаешь.       — Не знаю. Ничего не слышал. Пок…       — Ты слышал!       — Это ничего не меняет.       — Меняет!       Я хватаю его за грудки и рычу:       — Ни хера! Как ты собираешься быть со мной, если трахаешь свою бабу, долбоеб?!       Оттолкнув его, ухожу к себе и через пару часов безуспешных попыток отвлечься понимаю, что последняя мысль, высказанная мной ему в лицо, уже давно и прочно удерживается в моей голове и не дает покоя.