Дорогой дневник

Говорят, что если на кончике носа выскакивает прыщик, значит, в тебя кто-то влюбился. Если бы я была суеверной, я бы, наверное, действительно верила в то, что у меня куча тайных поклонников. Мысли вслух

Дорогой дневник, Моя мама одумалась на пороге своего тридцатилетия. К тому времени у неё за плечами уже был первый неудавшийся брак. Тот мужчина, несмотря на все свои достоинства, стал для неё сущим демоном, за два года совместной жизни буквально испил её до дна, морально сломив и буквально раcтоптав её, как женщину. После подобного опыта моя мама ещё больше укоренилась в мысли, что «все мужики скоты и сволочи». Она у меня та ещё мужененавистница порой. Исходя из этого, её жизненная цель резко приобрела новый оборот: моя Мурка Михална решила, что ей не нужны ни любовь, ни женское семейное счастье. Ей нужно только одно — ребёнок, который будет только её и ничей больше. Маленький комочек, который бы беззаветно её любил, а в старости мог поднести стакан воды. План был прост, а потому гениален: найти особь мужского пола с хорошим набором ДНК и залететь. Мужика за борт, а самой заняться воспитанием чада. В то время у простых граждан совка не было даже сотовых телефонов, я уже молчу про социальные сети и сайты знакомств по интернету, поэтому возможность повстречать нормального мужика приравнивалась к десяти процентам из ста. У моей мамы была лучшая подруга, я буду звать её Крёстной, ведь впоследствии она ею и стала. Крёстная жила чуть богаче: у неё дома был стационарный городской телефон. Если мама знакомилась где-нибудь с более менее приемлимым кандидатом на спермодонора, она давала ему номер Крёстной. Мужчина перезванивал, и Крёстная бежала в соседней дом за мамой, чтобы она смогла договориться о новой встрече. Так это и работало, пока однажды… Однажды Крёстной, которая к тому времени уже была замужем и даже имела дочь, позвонил мужчина. Назвал её имя, представился. В подробностях рассказал о себе, можно сказать, даже прорекламировал собственное имя. На вполне резонный вопрос Крёстной зачем он всё это делает, ответил просто: мол, хочу встретиться с Вашей подругой, Муркой. Вы, мол, расскажите ей обо мне, я буду её ждать в воскресение у театра. Крёстная рванула к маме, всё ей рассказала. Мама восприняла новость в штыки. Неизвестный мужчина, настойчиво требующий встречи — кто бы не испугался? Мама твёрдо решила, что не пойдёт на стрелку. К тому же, больше всего её смущал возраст новообразовавшегося кавалера: на целых двадцать лет старше! В прочем, оказалось, что старше он был не на двадцать, а на двадцать пять — самый настоящий лжец. — Ты знаешь, а я бы на твоём месте сходила. Просто посмотреть. У него, знаешь, такой голос приятный… Очень-очень добрый, — мягко сказала тогда Крёстная. И мама поддалась уговорам. Пришла на встречу, где её ждал мужчина в белом пиджаке и охапкой красных гладиолусов — на вид не больше тридцати пяти, хотя на самом деле далеко за пятьдесят. Говорил вежливо, учтиво. Подвёз до дома, хотя мама отчаянно сопротивлялась. Напросился на чашку чая. Зайдя в квартиру заметил, что сломана кофемолка, и прибор забрал с собой, обещая починить и завезти — предлог для новой встречи. Вежливо выпил чаю с сушками и ушёл, оставив маму в полном шоке. А потом внезапно заболела бабушка, и мама почти месяц жила в больнице. Мужчина позвонил Крёстной, волнуясь, почему дома так долго никого нет. Узнав о положении вещей, поехал в больницу, к маме. В этот раз вместо гладиолусов привёз какие-то книжки по философии и орешки: — На вот, пожуёшь… А то я знаю, как в больницах кормят… Они виделись не чаще, чем раз в пару недель. В основном гуляли по городу, и мама по-прежнему обращалась на «Вы». — У меня тут денег есть немного… — застенчиво пожал плечами он, когда на улице начало холодать. — На вот, возьми. Купи себе шубку какую-нибудь, а то пальто у тебя какое-то хиленькое… Мама недоверчиво взяла деньги. Сто долларов — по тем временам баснословная сумма. Поехали с Крёстной на рынок и купили самую дорогущую шубу. Долго ли умеючи — мама исполнила в жизнь свой план. Утренняя тошнота, дикий токсикоз и раздражительность; беременна! Крёстная извивалась ужом на сковородке — по просьбе мамы всеми правдами и неправдами не говорила мужчине с гладиолусами, что Мурка ждёт от него ребёнка. Мужчина был в ужасе: через день караулил под окнами и отчаянно желал знать, почему девушка отказывается от приятного времяпровождения. А через несколько месяцев мама угодила в больницу. Оказалось, что плод мёртв, нужна чистка и хорошо, если без последствий. Мама рыдала в три ручья, отказывалась принимать то, что у желанного ребёнка перестало биться сердечко. Мужчина с гладиолусами, почуяв неладное, заявился к Крёстной — тут она ему всё и выложила. Рассказала, как есть. Стали думать. Вдвоём нашли хорошего гинеколога и — о чудо! — ребёнок внутри живой, просто повернулся неправильно, вот узи и показало, что сердечко не бьётся! — Ты как хочешь, а ребёнка я не брошу, — строго сдвинув брови на переносице, сказал тогда мужчина с гладиолусами маме. — Я тебя люблю, выходи за меня. — Да не нужен ты мне, как не поймёшь! — истерила мама в свойственной ей манере. — Хорошо, — тут же согласился он. — Не хочешь замуж — жениться не будем. Но ребёнку я свою фамилию дам и видеться буду, — настойчиво повторил он, а потом застенчиво добавил: — Если разрешишь… Мама разрешила, и мужчина с гладиолусами поселился на диване в гостиной. С железным спокойствием переносил все истерики беременной дамы и бесконечный токсикоз. Сутки просидел в приёмном покое, пока мама рожала, и даже бровью не повёл, когда услышал о том, что она пережила клиническую смерть во время родов. Казалось, ничто не могло разуверить его в своём «долго и счастливо» с женщиной, которую он выбрал. На свет появилась я. Папа очень хотел назвать Женевьевой, но мама — Слава Богу, упаси Господь от такого имечка — сказала, что будет Алина. А когда мне исполнилось два, обманом затащил маму в ЗАГС и заставил расписаться в бумажках. Тяжело жилось папочке! С тёщей ему, прямо скажем, не фортануло. Бабушка была женщиной суровой, с украинской раскулаченной деревни — бой-баба, невзлюбившая его с первого взгляда из-за большой разницы в возрасте с дочерью. Папа выносил скандалы со свойственным ему убийственным спокойствием — слегка улыбался и кивал на грубое слово. Папа атеист, а вот мама у меня православная, к чему и меня воспитала. Так что у нас дома почти культ веры — даже папа иногда пристраивается. Вот так и повелось — каждый день перед сном кланяюсь иконе Отче столько, сколько себя помню. Крёстная заболела внезапно — просто слегла. До сих пор не знаю точно, что у неё был за диагноз, вроде, что-то связанное с поджелудочной. Она болела восемь месяцев, жила в больницах, и я говорила с ней лишь по телефону. И каждый вечер в темноте: «Господи, сделай, пожалуйста, так, чтобы Крёстная поскорее выздоровела»… И вот оно. Как гром среди ясного неба. Приезжаю с учёбы, а мама лежит пластом вся зелёная. Папа по квартире носится, суёт ей под нос таблетки, а мама мне так тихо и грустно-грустно: — Алиш, Крёстная умерла… Я открываю шкаф в своей комнате и не могу вздохнуть полной грудью. Внутри что-то сжимается и ломает резко по рёбрам. Вот эти серьги она мне на десятилетие подарила. А вот эти — на пятнадцатилетие. Любимая детская книга — В. Осеева «Динка» — тоже её подарок. Зачитана до дыр, корешок по швам трещит, а на корочке надпись: «Алиночка, здоровья и успеха, пусть все твои желания сбудутся!» Крёстная работала учителем в школе, как и мама. Вела у меня технологию, потому обладала невероятным вкусом, рукоделием и склонностью к домоводству. Толстенная поваренная книга, что стоит на полочке рядом с духами — тоже её подарок. Внизу, в выдвижном ящике, подарок от родителей на прошлый день рождения — дорогая швейная машинка, которая выбиралась мамой вместе с Крёстной. Прошлой зимой я решила научиться шить, и мы с Крёстной даже составили расписание её уроков кройки и шитья для меня, вот только начать так и не успели — она заболела. Рядом с машинкой великлепный шёлковый отрез — тоже её подарок. Я хотела сшить летнее платье в пол, и я боюсь представить, сколько стоит шёлк, который она мне подарила — под мой внушительный рост там лежит кусок нереальных размеров. Хватаюсь пальцами за её последний подарок — серьги с жемчугом на двадцатилетие. Ненавижу жемчуг. Терпеть не могу. Какой-то слишком невинный камень для меня, как мне кажется. Как только Крёстная мне их подарила, я маме сразу сказала: — Носить не буду. — Ну, убери в шкаф, — пожала плечами ма. А теперь вот так… Вздеваю рефлёное серебро в ухо и слёзы вытираю. Распускаю косу и взбиваю длинные волосы руками. Смотрюсь на себя в зеркало. Я выгляжу старше с огромными камнями жемчуга в ушах. Гораздо старше. Мама говорит, что у меня стандартное лицо «пятилетки» вне зависимости от возраста: ямочки на щеках, курносый нос и доверчивый взгляд. А с этими серьгами… Боже, я выгляжу на свой возраст. Неужели. Наконец-то. Шокированно думаю о том, что Крёстная поистине обладала шикарным вкусом. Словно бы в пику нахожу в шкатулке серебрянную подвеску в виде легкомысленного котика — её подарок на одиннадцать лет. Под шумок стаскиваю у мамы цепочку и вешаю на шею. При ходьбе котёнок ударяется об крест, и это всё чаще наталкивает меня на мысль, что она со мной. На похоронах к гробу не подхожу. Стою между Любашей и Гайкой в сторонке, перебирая четыре белоснежные розы в ладони. Любаша опаздывает на работу, потому скомканно целует меня в щёку и идёт пристраивать свои хризантемы к гробу. Гайка, словно верный пёс, остаётся стоять рядом со мной. Верная моя. Никогда меня не бросает. Мама заливается слезами рядом с телом. Первые полчаса, пока собирается народ, меня не замечают, чему я бесконечно рада. — Вот такая вот жизнь… А ведь Алиночка была её любимой крестницей… — роняет кто-то в толпе, и меня буквально с четырёх сторон выталкивают на свободный пятачок, где стоит гроб. У меня в тот момент буквально ноги окаменели. Крепко жмурюсь, боясь увидеть родное лицо на белых простынках. Отворачиваюсь, что есть мочи, и пячусь. Дочка Крёстной пристраивает голову на моём плече, и я, приободрённая поддержкой, всё же делаю шаг вперёд. Несмело заглядываю в гроб. Там лежит бабушка. Самая настоящая старуха с глубокими морщинами на подбородке, вся жёлтая, словно выкупанная в формалине. С каким-то мазохистским нетерпением пытаюсь угадать знакомые черты сквозь облик трупа. Не угадываю. А слёз всё нет. Расслабляюсь, потому что не знаю, кто лежит в гробу. Это не моя Крёстная. Она даже не похожа на неё совсем. Может, перепутали?.. Пристраиваю свои розы к ней в ноги. Среди гвоздик и хризантем они выглядят чересчур одиноко, но меня это не пугает. Почти улыбаясь, что истерика ушла на задний план, отхожу обратно в толпу. Спустя пару минут с левого бока снова пристраивается Гайка, грея плечом мой замёрзший бок. Люди начинают говорить. Когда умерла моя бабушка, я впервые была на похоронах, и с тех пор прошарена. Я знаю, что будут говорить люди и что следует делать в таких случаях. Я стараюсь отгородиться от их голосов, думаю о постороннем, но против воли перед глазами встают воспоминания о ней. Когда я была в десятом классе, помню, мне поставили двойку по физике. Я так разнервничалась, что нахамила учительнице, а потом разревелась, словно девчонка. Помню, стою рядом с учительской, у окна, и слёзы глотаю, прям форменная истерика. И люди мимо меня проходят и не замечают совсем, а у мамы сегодня нет уроков, и она дома… — Алиночка, — так ласково-ласково, словно мурлыкает, а не разговаривает. Она ко мне подошла и успокаивала меня почти час. Я рыдала на её плече и что-то рычала. Двойка по физике казалась мне концом света. Да, вот были времена… Вспомнить смешно. А она тогда сказала мне то, что я несколько лет спустя сказала Гайке, когда она пережила изнасилование. А год назад я сказала это Лампе, когда она всерьёз намеревалась стерилизоваться. — Знай, что что бы у тебя не случилось, тебе всегда есть куда пойти. Что бы не произошло, у тебя всегда есть я. И это было настолько ошеломляюще и успокаивающе, что до сих пор действует на меня, как таран. Зная, что она существовала в моей жизни, как незримая опора, мне было море по колено, потому что я знала: что бы ни произошло, я всегда могу придти к ней. А теперь её нет. И, вроде как, получается, что у меня нет запасного аэродрома. Вроде как, получается, что у меня больше нет дома. Её больше нет. А ведь буквально в августе я хвасталась ей по телефону, что сама стала крёстной мамой для Львёнка, Гайкиного брата. Она так была рада за меня… А теперь получается, что я приняла от неё эстафету. Стала крёстной, лишившись Крёстной. Баланс вселенной, мать его. — Понимаешь, меня больше некому защищать, — шепчу в трубку этим же вечером. — Она же моя Крёстная, понимаешь? Мама говорит, что пока детей не крестят, их Господь не видит. А вот как только покрестили, за нового человека отвечает его крёстные мать или отец. А меня, выходит, больше некому перед Богом защитить… — Да ты что, — уверяет меня Шуба, пыхтя в трубку от натуги — пытается одеть своего йорка в комбинезон для прогулки. — Она тебя теперь ещё сильнее защищать будет! Но я ей не верю. Я вспоминаю нежную улыбку своей Крёстной, её невероятную женскую мудрость, которую она с достоинством пронесла через свою нелёгкую женскую судьбу. Я помню, как она звала меня. Услышать от неё моё имя было редкостью, чаще всего она называла меня «наш сладенький детёныш», и я клянусь, что это было самым ласковым прозвищем, которое я когда-либо слышала в своей жизни. Она записала для меня мальтик «Русалочка» на кассету, когда мне было пять, и это был первый диснеевский мультфильм, который я увидела. Он поразил меня до глубины души: я ревела белугой, сидя на ковре перед телевизором у неё дома, когда Ариэль училась ходить и каждый шаг для неё был болью. А в конце, когда Тритон с помощью волшебства подарил русалочке ноги, Крёстная сказала: — Какая она глупая, эта русалочка, правда? Зачем она ходила к этой ведьме? Могла бы сразу попросить ноги у папы. Когда случается беда, в первую очередь нужно советоваться с родителями, они всегда помогут. Она великолепно шила, и на мои три года подарила мне куклу Ксюшу. Эту Ксюшу на похоронах вспомнили буквально все — слишком популярной она была среди родителей моих сверстников, все завидовали, все хотели такую же. Обычная магазинная кукла, вот только Крёстная превратила её в настоящего ребёнка. Нашила ей распашонок и пелёнок, пять костюмов под разную погоду, плащик, пинетки, три чепчика… Одежды для Ксюши набралась целая сумка. А папа купил для неё коляску, и я выходила гулять, как королева двора. Крёстная была уверена, что дарить Барби девоке — портить ей жизнь. Ребёнок будет с детства взращивать в себе комплекс неполноценности, ведь у Барби модельные пропорции, какие редко встречаются у людей. Потому она подарила мне Ксюшу, куклу-пупса, ребёночка. Наверное, именно поэтому у меня так сильно развит материнский инстинкт. Мама говорит, что я чересчур чадолюбива и сердобольна. Но я думаю, что это неплохо. Крёстная хотела, чтобы я стала врачом, журналистом или актрисой. Слишком великие профессии для меня, но она всегда думала обо мне намного лучше, чем я есть на самом деле. Как мама. Во время похорон эти воспоминания наваливаются на меня подобно снежной лавине, и я начинаю рыдать взахлёб. При всех. Кошмар. Гайка крепко сжимает варежкой мою ладонь, но говорить не смеет — знает, что могу и ударить. Просто стоит рядом и молча сопереживает моей утрате. Перед тем, как грузить тело, все подходят попрощаться. Я на негнущихся ногах подхожу тоже, и меня, как «любимую крестницу», снова выталкивают вперёд. — Поклонись крёстной, — тихо шепчет мне мама, утирая красный нос платком. — Поклонись в ноги за всё, что она для тебя сделала… Складываю своё одеревеневшее тело пополам. Спустя три часа, когда мы с Гайкой уже приехали с кладбища и сидим у меня на кухне, тихо жалуюсь ей: — Я чувствую себя такой незащищённой теперь, когда её нет, знаешь… Гайка молчит, грея в ладонях горячую кружку с чаем, и прячет свои аквамариновые глаза. И той же ночью она мне снится. Я вообще-то несуеверна, но очень верю, когда снятся покойники. Я верю, что таким образом они как будто разговаривают с нами сквозь призму миров. Мне снится мой самый обычный день: у моих учеников, у которых я виду занятия хреографией, снова проблемы, и разбираться с ними, конечно, буду я. У Васи спёрли балетки, и она хлюпающим голосом жалуется мне в трубку. Я звоню Зайке, потому как подозреваю, что балетки спёрла именно она, и веду с ней получасовую беседу на тему того, что «нельзя брать чужое». Потом сижу за письменным столом, пытаясь решить задачку по схематехнике — чертыхаюсь, задача с подвохом оказалась. А Крёстная сидит на моём диване. Со свойственной ей скромностью, в самом уголочке. Иногда смотрит на меня, и иногда я смотрю на неё. Мы не обращаем друг на друга внимания, как будто всё идёт так, как должно быть, как будто она всегда сидела на моём диване, словно предмет мебели. Она одета в строгие брюки со стрелочкой и вязанную крючком кофточку цвета степной пыли. В ушах её любимый жемчуг, стрижка «под мальчика», которую я так любила… Я просыпаюсь с ощущением странного спокойствия. Вспоминаю, как накануне жаловалась Гайке, что чувствую себя незащищённой. А во сне она была рядом со мной. Может, она и сейчас меня защищает?.. Сидит в уголке дивана, вот только я её не вижу. Иду умываться. А когда прихожу обратно, подбираю ноги, оставляя в углу дивана место. А вдруг всё же сидит?.. Она снится мне снова спустя три дня. Как будто бы она переехала в новую квартиру, а я пришла к ней в гости. Захожу и с порога спрашиваю, а где её дочка. Удивляюсь, что она переехала не с ней. — А я одна, — улыбается она мне и вешает мою куртку на крючок. Я пытаюсь пройти вдоль по коридору, заглянуть в комнату, но она меня не пускает. Говорит, что неприбрано, но я не верю: у Крёстной дома всегда идеальная чистота. Настойчиво хочу пройти дальше, но она ловко подхватывает меня под локоть и ведёт в кухню. Кухня светлая, просторная. В стиле кантри, как она любит: деревянные ложки на стенах, красная посуда с крупным белым горохом и куча вещиц, сделанных её руками. Прихватки, седушки на стулья, занавески, бабы на чайник… Всё это неизменно с цветастыми рюшами и так замысловато сшито, что хочется потрогать. Я верчусь по кухне, словно юла: указываю пальцем на вещицы, а она даёт их рассмотреть, но только из своих рук. Тонкими пальцами показывает, как такое сшить на машинке и даже говорит название какой-то книги, где можно взять выкройки. Щебечет, захлёбываясь от восторга, и это очень на неё не похоже. А я улыбаюсь как дура и слушаю. Мне тепло и хорошо. Сон пронизан светом, солнцем, и я просыпаюсь с ощущением её ласковых пальцев у себя в загривке — когда я была меленькой, она всегда меня там почёсывала, словно котёнка. А перед глазами её руки. Сколько часов я пялилась на её пальцы во время уроков, пытаясь научиться управляться с иголкой и ниткой также ловко, как и она… Я не сплю почти неделю. Рыдаю в подушку и засыпаю под утро. К концу недели я уже похожа на утопленницу — тусклые волосы, которые я не заплетаю в привычную косу, синяки под глазами, взгляд, как у больной собаки… В университете натыкаюсь на сочувствующие соболезнования однокурсников, и желание выть растёт во мне, словно молодые побеги по весне. К субботе не выдерживаю и еду ночевать к Белочке. Её Барсук, с которым они уже пять лет живут в гражданском браке, сегодня на ночной смене, и мы с Бельчонком устраиваем девичник. — Я не могу тебе всего сказать, — хмуро провозглашаю я, отхлёбывая тёплого пива из бутылки. — Помнишь, мне было очень плохо, когда бабушка умерла? — Да, тебе поставили ПТСР, — кивает Белка, а затем смачно кусает зелёное яблоко. — Я же писала по тебе курсовую на первом курсе. Мы тогда как раз забирали твои бумаги из клиники. — Ну вот, — поддакиваю я. — Я боюсь, что сейчас может начаться то же самое. Бельчонок напрягается; она не любит, когда личные отношения мешают с работой. — У тебя бывают приступы паники? Ты чувствуешь, что начинаешь задыхаться? Неконтролируемый приступ агрессии? Может быть, нервный тик? — закидывает она меня вопросами, и её голос как никогда требователен, обычно она никогда со мной так не разговаривает. — Я не знаю, — хнычу я. — Слушай, я не могу поставить тебе диагноз, если ты не говоришь мне о своих симптомах, — пожимает она плечами. — Кто из нас почти выучился на психотерапевта, ты или я? — психую. — Это ты должна сказать мне, что со мной происходит, а не наоборот. Бельчонок отворачивается, впериваясь взглядом в телевизор. Молчим некоторое время, глядя какую-то муть по телеку. Затем она бодает лбом моё плечо. — Ладно, — вздыхаю я. — Я просто не могу спать. Не получается заснуть. Это сгодится за симптом? Бельчонок советует мне писать дневник. Писательство действительно успокаивает меня, помогает собраться с мыслями. Я говорю, что не могу пока писать свои фанфики, не могу погружаться в другой мир, когда в реальности такой разлад. И Бельчонок предлагает мне писать о себе. Просто писать. Как пойдёт. Я соглашаюсь с её теорией. Белочка предлагает сжигать или рвать то, что я пишу. Я отказываюсь. Слишком сильно ценю свои мысли, чтобы бездумно рвать их или выбрасывать. Писать «в стол» отказываюсь тоже — никогда так не делала. Я по какому-то внутреннему убеждению считаю, что это бесполезное занятие: зачем что-то писать, если этого всё равно никто не увидит, кроме меня? — Хорошо, что бы тогда принесло тебе удовлетворение? — терпеливо борется с моими внутренними кошмарами Бельчонок. — Удовлетворение? — недоверчиво переспрашиваю я. — Да. Подумай, как сделать так, чтобы ты продолжала писать, даже если тебе не хочется этого делать. Подумай, как написанное тобою может принести тебе удовлетворение. Думаю не больше пары секунд. — Если я выложу всё это дерьмо на сайт, — строю брови домиком, понимая, что мои откровения совсем не формат фикбука. — Вот и отлично, — улыбается Бельчонок. — Тогда напиши всё, что у тебя в голове, и выложи на сайт. Хочешь, я тебе шарлоттку испеку? — иногда она так быстро перескакивает с темы на тему, что я за ней не успеваю. То ли потому, что мне полегчало от её совета, то ли меня так расслабили две бутылки пива, то ли потому, что Бельчонок обнимает мою поясницу ногами, но этой ночью я сплю долго и без сновидений. Так как это первое, что я написала для тебя, Дорогой дневник, наверное, в конце должен быть какой-то вывод. Что ж, попробуем. Моя мама говорит, что я «вымоленный ребёнок». Она так часто просила меня у Господа, что я не человек, а Дар Божий. Смешно, на самом деле. Однако доля правды в этом есть. Я смотрю на окружающих меня людей и удивляюсь тому, как дико мне повезло в жизни. Буквально фортануло. У Бельчонка отец умер, когда она была совсем маленькой, у Гайки такой отец, что лучше бы его вообще не было — пьёт, бьёт и ширяется, Лампа — вообще приёмный ребёнок, и люди, являющиеся по документам её родителями, плевали на неё всю её жизнь… А у меня есть и мама, и папа. И они очень сильно меня любят и всегда поддерживают. А ещё у меня была Крёстная. Есть Крёстная. Если бы не она, меня бы, наверное, и на свете не было, потому что моя мама не пошла бы на встречу к мужчине с гладиолусами. Она любила меня, очень любила, и я, печатая эти строки, плачу, потому что не знаю, как расплатиться за такую любовь. Ведь она любила меня настолько беззаветно, как будто я была чем-то неземным, эфемерным. Господи, я никогда раньше не думала, что меня можно так любить… Я не знаю, как выразить ей эту благодарность. Но перед сном я неизменно шепчу в темноту: «Господи, упокой душу рабы Твоей новоприбывшей. Помоги ей, Господи, проводи её на Ту сторону…» 10.11.16. Не забуду ни одного мудрого совета. Помню, люблю.

Those Dancing Days — Help Me Close My Eyes Help me close my eyes, Помоги мне закрыть глаза, I donʼt wanna see what this day was like. Я не хочу видеть, на что был похож этот день. Help me close my eyes, Помоги мне закрыть глаза, I want to sleep without dreaming, Я хочу спать, не видя снов, Cause Iʼm needing to be true. Ведь мне нужно, чтобы они были правдой. I want to hide, Я хочу спрятаться, But trees are falling down. Но деревья падают, I want to hide, Я хочу спрятаться, But mountains are melting. Но горы тают, I want to hide, Я хочу спрятаться, But trees are falling down. Но деревья падают, Let me sleep without dreaming. Позволь мне уснуть, не видя снов.