Дорогой дневник

Герои моих рассказов лесбиянки и только так. Не потому, что я тяготею к данному виду спорта — я просто не могу понять мужскую душу. Для меня она слишком загадочна, и её логики мне не понять. Я не думаю, что смогу описывать мужские мысли и чувства: это слишком сложно. То ли дело женщины — всё просто и понятно. Мысли вслух

Дорогой дневник, Мы сидим на диване перед телеком, и я в который раз удивляюсь женским свойствам Бельчонка. Серьёзно, эта девушка сводит меня с ума! Она воплощает для меня буквально идеал женщины, и я хотела бы хоть немного быть на неё похожей. Бельчонок с Барсуком въехали в новую квартиру буквально пару месяцев назад, и Белочке удалось практически за три копейки сделать такой ремонт, что теперь в ней приятно находиться. Белые стены, серая мебель, голубой диван. Везде и всюду цветы в горшках; именно такие, какие мне нравятся: просто зелень, нецветущая трава. Напротив, если бы я обставляла собственную квартиру, у меня бы никогда не было цветов — я постоянно забываю их поливать. У Белки уютно, по-домашнему тепло, и я впитываю в себя обстановку. — Задолбал, понимаешь?! — бесится Бельчонок, хрустя зелёными яблоками. Я морщусь: она любит яблоки настолько зелёные и кислые, чтобы от них сводило зубы. — Он просто меня бесит! Белочка ведёт со мной монолог о своём благоверном почти полчаса. Я молча и страдальчески киваю, попивая пиво из бутылки, и изредка замечаю, как Бельчонок морщится, повторяя моё выражение лица. Я не люблю зелёные яблоки, которые она уплетает; она терпеть не может тёплое пиво, которое пью я. — Он не водит меня ни в клубы, ни в рестораны… Чёрт, да он никуда меня не водит! Я как будто вообще существую в его сознании как предмет мебели: где-то между плитой и койкой. Что я ему, табуретка что ли?! — А что ты хотела? — осторожно вставляю я. — Вы живёте в гражданском браке пять лет. Пять лет, Бел! Ты готовишь для него жрачку, убираешь за ним грязные носки и ублажаешь по ночам. Знаешь, будет действительно грустно, если после стольких лет он так и не женится на тебе, — вздыхаю. — Хотя, в чём-то я его понимаю. Зачем ему на тебе жениться? Его и так всё устраивает. Ему удобно с тобой. — Да не хочу я, чтобы он на мне женился! — вдруг вставляет Бельчонок. Я ошарашено пучу глаза: мне отчего-то казалось, что свадьба — это всё, чего она хочет. — Я хочу любви, понимаешь?.. Любви! — А разве он тебя не любит? — спрашиваю я, в голове прокручивая поведение Белкиного суженого. В моих воспоминаниях Барсук ведёт себя, как по уши влюблённый мужик, и я не нахожу в его поведении изъяна. — В этом-то всё и дело, — хмуро вздыхает Бельчонок, заправляя за ухо свой белокурый короткий локон. — Он меня обожает, — выжидающе смотрю на неё, не понимая, в чём проблема. — Я его не люблю. Я застываю. Я просто, мать вашу, в шоке, если честно. — Ты что, с дубу рухнула? — я даже забываю отпить пива, так меня удивляет поворот нашего разговора. — Как это не любишь? Ты же живёшь с ним, — не понимаю я. — Ну да, — кивает Белка. — Я люблю его как очень родного человека. Но я не чувствую к нему романтических чувств. Совсем никаких, понимаешь? Я молчу. Бельчонок — одна из моих трёх лучших подруг, и, наверное, предполагается, что я должна помочь ей советом. Но мне в голову не приходит ни одной умной мысли. — Я тут месяц назад собиралась его бросать, — незаинтересованно сообщает мне Бельчонок. — По-взрослому, знаешь? Думаю: соберу шмотки и уеду к маме. — И? — жму я. — Не бросила, — фыркает Белка. — Знаешь, почему? Ну просто дико смешная причина: застукала его с другой. У меня буквально выпадают глаза из орбит: я не верю, что тихоня Барсук мог ей изменить. Кто угодно, но не он. — Прихожу я, значит, домой, — злорадно улыбается Белка, — а он тут со своей одногруппницей сидит пиво пьёт. — И что? — не понимаю я. Пока всё выглядит довольно прилично. — И то! Знаю я её, она на него уже года два слюни пускает. И, главное, знаешь, что меня так взбесило?! Он её привёл в моё отсутствие. В моё, блин, отсутствие, Алин! В нашу квартиру, в которую я столько сил вбухала! Она, конечно, сразу смылась, как только я пришла. А потом я решила его куртку постирать. Понесла её в ванную, проверила карманы… А там записка. Знаешь, какого содержания? — глаза Бельчонка горят праведным гневом, и мне становится страшно. — «Как решишь, наконец, расстаться со своей девушкой, позвони мне»! — декламирует она так, словно это стихи Пушкина. Я давлюсь пивом, не в силах сдержать истеричного смеха. Между тем Белка негодует: — Он ей на меня жаловался, я точно знаю! — рычит она, хрустя очередным яблоком. — Вот же гад! — Слушай, ну, ты ему, наверное, скандал закатила… — улыбаюсь я. — Ещё бы! — фыркает Бельчонок. — На следующий день с цветами припёрся прямо в универ. Прощения неделю просил. — А ты? — улыбаюсь я. — Простила. Правда, подъёбываю его всё время, чтоб жизнь мёдом не казалась. Я задумываюсь. Мне грустно, что Бельчонок, оказывается, не так счастлива в отношениях, как мне бы хотелось думать. — Знаешь, а ведь это был отличный повод его бросить, — тяну я. — Ну, ты разозлилась на него, и, если уж ты решила с ним порвать, это был отличный предлог. По крайней мере, виноватой была бы не ты. Бельчонок фыркает и молчит, переводя взгляд в окно на ночной город. — Так почему же ты его не бросила? — давлю я. — Понятия не имею, — дёргает плечом она. — Мне стало так обидно просто так его отпускать после пяти лет совместной жизни, что я хотела сделать ему как можно больнее, — прищуривается она. — Странно, правда? Он ведь для меня давно родным стал. Я, наверное, должна была обрадоваться, что на него кто-то повёлся. Должна была типа благословить его на новые отношения, — она показывает пальцами кавычки. Мы молчим. Долго. Даже слишком долго. — Да ты просто собака на сене, — наконец, говорю я. — Это слишком узкое определение моего поведения, — морщится Бельчонок — ей явно не понравилось моё сравнение. — Придумай что получше. Она уходит на кухню, а я остаюсь в гостиной. Наверное, от двух бутылок пива почему-то воспринимаю её слова всерьёз: мне действительно хочется придумать что-то получше. Я уже изрядно под шафе, потому поддаюсь своим вечным инстинктам пишущей машинки. Мне хочется придумать что-нибудь невероятное, нежное, неповторимое. Я люблю Бельчонка, очень люблю. Я хотела бы придумать для неё сказку, где она была бы принцессой. Минут через десять, понимая, что на сегодня я слишком устала и лучшего, очевидно, не придумаю, вскакиваю с дивана и бреду в кухню. Мельком подмечаю, что Бельчонок готовит мой любимый салат. Мои подозрения подтверждаются, когда я сажусь за стол, а она ставит передо мной тарелку с едой — готовила специально для меня. В груди расползается нежность, и я открываю рот. — Знаешь, мы с папой недавно ходили на рынок за продуктами, — вкрадчивым голосом начинаю я, и Бельчонок садится за стол напротив. Она упирает локти в столешницу и кладёт на ладошки подбородок: приготовилась меня слушать. — Купили какую-то тропическую муть, ну, просто попробовать. Ягодки такие маленькие в коричневой кожуре. Мерзость редкостная оказалась, и мы с папой решили, что этим можно только водку закусывать — хуже не будет. — Ты пьёшь с Батон Анатоличем водку? — иронично изгибает бровь Бельчонок. Я на мгновение задумываюсь, не ожидая её вопроса. — Вообще-то, если мы пьём, то пьём коньяк, — вспоминаю я. — И ещё пару раз шампанское типа на Новый Год. Водку мы с ним ещё не пили, — я мотаю головой, возвращаясь к главной мысли. — Не суть. Я тебе о другом. Так вот, эта тропическая муть называется личи, — Бельчонок напрягается, и я повторяю по слогам: — Ли-чи. Фрукт такой. По вкусу очень своеобразный, и не думаю, что особенно популярен на российском рынке: уверена, что среднестатистический покупатель понятия не имеет, как он выглядит, — фыркаю я. — Так вот, представь: у продавщицы тёть Мани есть полкило личи. Ей непременно нужно его продать, но покупатели слишком разборчивы: никто не хочет платить деньги непонятно за что. Ты стоишь недалеко от прилавка, и тёть Маня усердно пытается тебе впарить этот личи. Ты отказываешься, потому что нафига бы оно тебе было нужно, — Бельчонок едва заметно хмурится, и я улыбаюсь: знаю, что она уже в красках представила себе эту картину. — И тут вдруг появляется какой-то парень, у которого ну просто нереальный вкус. Гурман, проще говоря. Он видит этот самый личи и платит за него любые деньги, забирая все полкило прямо на твоих глазах. И при этом на его лице такая, блин, улыбка, будто он в лотерею выиграл, — злорадно протягиваю я. — Он уходит, довольный покупкой, и тут ты вдруг понимаешь, что кажется этот парень только что лишил тебя нереальной возможности: он буквально забрал у тебя из-под носа неведомый фрукт, нектар которого ты жаждала попробовать. Ты подскакиваешь к продавщице тёть Мане и орёшь на неё праведным гневом: какого, блин, чёрта?! Ты предлагаешь ей баснословные деньги за тот же самый фрукт, но тёть Маня разводит руками: личи больше нет и на этой неделе вряд ли будет. Я замолкаю, чтобы распробовать салат. Он нереально вкусный. Когда тарелка передо мной уже пуста, и я готова попросить добавки, замечаю, что Бельчонок до сих пор под впечатлением моих слов: глаза широко распахнуты, рот слегка приоткрыт. — Что это было только что? — вдруг спрашивает она. — Эта история. К чему всё это? Застенчиво пожимаю плечами: — Ну, ты просила придумать что-то получше, чем «собака на сене». Я придумала. Не нравится? — волнуюсь я. Бельчонок встаёт, молча забирая у меня пустую тарелку. Кладёт мне добавки, в задумчивости останавливаясь посреди кухни. — Знаешь, ты вот это про фрукты обязательно запиши, — указывает она мне. — А хочешь, я тебе курочку разогрею? — вдруг кидается она к холодильнику, и я понимаю, что это — лучшее проявление благодарности для моих литературных аллегорий. Если Бельчонок кого-то любит, она всегда накормит этого человека до отвала. А через неделю у Бельчонка день рождения. Она, вообще-то, не собиралась праздновать, и я звоню ей вечером, когда заканчиваю дела, чтобы поздравить. С того конца провода слышу лишь шум и крики, и Белка кричит мне в ухо адрес, по которому я немедленно должна придти. Удивляюсь, но хочу поздравить её лично, поэтому иду. Совершенно удивительным для себя образом попадаю в квартиру Толстого — лучшего друга Барсука. Здесь много народу, и почти все из них из его компании. Шумные пьяные пацаны, вытанцовывающие в центре комнаты странные танцы. Понимаю, что вечеринка, очевидно, в самом разгаре, раз они танцуют под Кобзона. Из девочек в квартире только Бельчонок, и я не успеваю переступить порог, как она кидается мне на шею. Её поведение слегка экстравагантно, и я не сразу замечаю, что Белка вхлам пьяна. Улыбаюсь: бедная моя, ей совсем нельзя пить. Ну просто противопоказано. Бельчонок из тех людей, которым стоит понюхать пробку от шампанского, и они уже в гавно. Мне наливают пива. Оно ледяное; до такой степени, что я морщусь. Грею бокал в ладонях, пытаясь согреть напиток. Бельчонок пропадает где-то в недрах огромной квартиры, и я вынуждена общаться с друзьями Барсука на этом празднике жизни. Чувствую себя весьма неловко: все вокруг меня уже изрядно под градусом, в то время как я лишь слегка пьяна. Стараюсь пить вдвое больше, чем обычно, чтобы догнать остальных. Примерно через час ухожу в одну из четырёх комнат квартиры: очевидно, самую маленькую из них. Свет не включаю, и почти наощупь нахожу узкий диван. Присаживаюсь, переводя дух, и ставлю стакан с пивом на подоконник: за окном непроглядная ночь, начало первого. Дверь открывается, и на секунду комнату заполняют пьяные крики и громкая музыка. Тёмная тень проскальзывает ближе и опускается рядом со мной на диван. — Сидишь? — рокочет мягкий баритон, и я узнаю Фигу. — Сижу, — киваю я. Фига — один из лучших друзей Барсука. Крайне обаятелен. Неглупый, но очень ленивый. Предприимчивый, умеет находить общий язык с девушками, от чего вечно страдает. Бабы на него вообще плохо влияют: у него их слишком много в силу своей привлекательной мордашки. Фига затягивает меня в пространственный разговор. Не то, чтобы мне было о чём с ним поговорить, но выбора у меня особого нет: решаю, что уйти посередине его фразы невежливо. Мы общаемся ещё некоторое время, и мне становится вконец скучно. Судорожно ищу предлог вежливо уйти из комнаты, как вдруг он в темноте кладёт горячую ладонь на моё колено. Как хорошо, что он меня не видит!.. Покрываюсь пятнами, дрожу, вдруг с ужасом осознавая, что в последние несколько минут он открыто со мной флиртовал. Это выбивает меня из колеи, я не знаю, как себя вести. Я вообще из той породы девушек, о которых можно сказать, что они обделены мужским вниманием. — Я тебя, как увидел, обалдел просто, — шепчет Фига, и я вижу в темноте его белёсую улыбку. Рука поглаживает мою коленку, и мне становится жарко: скуки от разговора как не бывало. — Давно тебя не видел, не знал, что ты так похорошела… Его слова выбивают из меня весь дух: из кисейной барышни я почти на глазах превращаюсь в разъярённую тигрицу. Меня бесит его утверждение, это слишком банально и невпечатлительно. С самого детства у меня была вторая степень ожирения. Мальчики никогда не обращали на меня внимания, и мой лишний вес играл мне неплохую службу, что я понимаю лишь сейчас. Полтора года назад я села на диету по причине больших проблем со здоровьем. Это не было решением, принятым для того, чтобы выглядеть привлекательно: меня это никогда особо не беспокоило. Это было вынужденным решением: мне просто надоело ходить по врачам, из-за лишнего веса у меня было слишком много болячек. Я сбросила почти сорок килограмм за год. С пятьдесят четвёртого размера перешла на сорок шестой. До сих пор привыкаю к новому телу, и мужское внимание, вдруг начавшееся перепадать на мою долю, до сих пор вызывает во мне непонимание и удивление. Как же меня дико бесят все эти росказни!.. Как будто я кусок мяса, и не могу дать другому человеку ничего, кроме тактильного контакта. Никого не интересует то, что у меня внутри. Всем было плевать, что у меня в душе, когда я весила за сотку. А теперь, мол, если я похудела, то можно и внимание на меня обратить. Хотя внутри меня ничего не поменялась: изнутри я такая же, как и сорок килограмм назад. Пылаю от гнева. Вспоминаю, во что я одета: сегодня день стирки, и на день рождения к Бельчонку я явилась в джинсовой юбке, едва прикрывающей задницу — спасибо, мама, что постирала джинсы! Вспыхиваю, словно спичка, и кладу ногу на ногу. Стараюсь вести себя развязно, и Фига поддаётся: я буквально сигналю ему «да» языком тела, в то время как мои слова жалят его, словно яд. Мой голос преобретает изощрённо грубую манеру разговора: я стараюсь убить его холодной иронией и ителлектом. Фига отчаянно не понимает. Я вижу, как его глаза мечутся по моему лицу, перескакивая с глаз на губы и обратно. А я всё продолжаю его подкалывать и оскорблять так, что он не понимает того, что я форменно издеваюсь над ним. Меня уже несёт, и я не могу остановиться: говорю ему всю подноготную, стараясь задеть посильнее за то живое, что в нём есть, и даже его весьма незаурядные комплименты не усмиряют мой пыл. Он достигает точки кипения в одно мгновение: прищуривается, почти рыча, и смотрит на мои губы. Он наклоняется, видимо, собираясь заткнуть мне рот своим ртом и вот тут я понимаю, как же сильно я влипла. Вот только пьяных поцелуев мне в жизни не хватало!.. Мой спаситель является настолько неожиданно, что я люблю её в этот момент ещё сильнее, чем когда-либо. Бельчонок, еле стоя на ногах от выпитого, вваливается в комнату. Переводит взгляд с меня на Фигу и обратно, а затем вопрошает: — А чё это вы тут закрылись? Фига удивляет нас обеих: коротким рывком притягивает меня к себе за талию, почти усадив меня на свои колени, и кладёт голову мне на грудь. — Общаемся, — манерно тянет он. Я в шоке. Сижу, боясь пошевелиться, и мне плохо: я страстно хочу уйти домой. К моему удивлению Бельчонок загорается: она включает ночник, и я вижу, как в тусклом свете алеют её щёки. — Ах ты мерзавец! — почти визжит она, а затем подскакивает к дивану и награждает Фигу крепким подзатыльником. Парень отпрыгивает от меня, как от огня, и мою благодарность Белке нельзя выразить словами. — Не смей подкатывать к моей Алиночке! — нравоучительно вещает Белка, и я смеюсь, потому что у Фиги взгляд, как у нашкодившего кота. Они с Бельчонком почти друзья, и я с удивлением понимаю, что он её боится. Бельчонок усаживается за моей спиной и обнимает меня: в защитном жесте кладёт ладони на мой живот, будто это может защитить меня от Фиги, что сидит с другого конца дивана. — Даже не думай к ней подходить, — рычит Белка, покачивая меня в объятиях. — Только через мой труп моя девочка будет общаться с таким бабником, как ты, — фырчит она, и мне становится дурно. Белка давно и безвозвратно пьяна, раз называет меня «своей девочкой» — она позволяет себе подобное, только когда мы наедине. Фига, кажется, совсем не расстраивается, и они с Белкой начинают по-жёсткому стебать друг друга. Я смеюсь, потому что пьяный Бельчонок — то ещё зрелище. — Барсук меня достал, нет, честно! — она уже давно подсела на своего любимого конька, обвиняя бедного парня во всех смертных грехах. — Если бы мы жили в Америке, я была бы лесбухой, клянусь, — ноет Бельчонок, и я выпучиваю глаза: вот дура, ну нельзя же такое говорить при Фиге! Но Фига лишь посмеивается, поглядывая на неё за моим плечом. — У меня была бы шикарно обставленная квартира и я бы жила с Алиночкой, — тем временем продолжает она, и я понимаю, что слишком увлечена темой написания СвонКвина, потому что в моей голове против воли уже рождаются эротические сцены. — Мы были бы идеальной парой! — взвизгивает Белка мне на ухо, и я смеюсь, понимая, что это действительно было бы так. — Я бы готовила, стирала и убирала, а моя девочка не жалела бы для меня денег на шмотки, как этот негодяй, — шипит она. — О да, — улыбаюсь я, чмокая её в щёку через плечо. — Если бы мы обе были лесби, ты была бы моей, — напыщенно фыркаю я, и мы с Бельчонком хохочем, как дуры. — Хотел бы я на это посмотреть, — щурится Фига, и мне становится противно: на его лице прямо написаны все грязные фантазии о сексе втроём. Мы болтаем ещё какое-то время: репертуар Кобзона из соседней комнаты пошёл по второму кругу, и пиво в наших стаканах кончается. Бельчонок обнимает меня крепче, и я доверчиво падаю спиной на её грудь: мы полулежим на диване, и мне хорошо, потому что наш разговор тройничком смешной и игривый, лишённый напряга. Хотя, если бы Фига куда-нибудь смылся, мне было бы ещё круче. — Какая же ты всё-таки, — вдруг говорит Фига, и я понимаю, что эта фраза адресована мне. — Какая? — поднимаю бровь я. — Неприступная, — подмигивает он мне, и я давлюсь воздухом. Кажется, я недооценила его умственные способности: Фига оказался умнее, чем я думала. Сейчас он смотрит на меня так, что я чувствую себя дурой: по его лицу видно, что он разгадал мой хитроумный план, когда я полчаса назад изворачивалась, ведя себя с ним, словно дикая кошка. Смотрю на него не то в восхищении, не то в стыдливости: не могу определиться, нравится ли мне его вдруг прорезавшаяся прозорливость и интуиция. — Это плохо? — доверчиво спрашиваю я. Наш разговор давно изменил полярность: после появления Бельчонка он ведёт себя со мной как-то по-дружески, и даже то, что его спина лежит на моих коленях, больше меня не смущает. — Немного, — пожимает плечами он. — Ты всегда такой была, сколько я тебя знаю, — фырчит он мне. — Прям как самка богомола: после соития готова съесть самца, — его улыбка игривая, провокационная, и я не замечаю, как ведусь на это. — Что-о-о?! — реву я, оскорблённая данным заявлением до глубины души. Пытаюсь сесть на кровати ровно, чтобы яростно ткнуть в него пальцем, но Бельчонок крепко держит меня, и я остаюсь лежать на ней. — Да что ты знаешь обо мне?! — возмущаюсь я, пихая его коленями. Он смеётся, словно я ребёнок, и хватает меня за щиколотки: держит крепко, и я не могу вырваться. — Вот будет у меня мужик, я же буду с него пылинки сдувать! — доказываю я. — Вот прямо фу-фу! — усердно дую себе под нос, шумно дышу. — Я нежная и ласковая! Буду его кормить повкуснее и вообще!.. Мой словарный запас кончается, а Фига смеётся так, словно не верит ни единому моему слову. Разговор продолжается, и Бельчонок рассказывает о своей учёбе. Фига внимательно её слушает, вновь расположившись на моих коленях, а его слова всё не идут у меня из головы. Это я-то самка богомола?! Да как он посмел, засранец!.. Между тем коварный внутренний голос удивляется: неужели я действительно так со стороны выгляжу? Вот дерьмо. При таком раскладе и характере я себе точно мужа не найду. Впадаю почти в уныние, когда в открытую форточку с улицы врывается дикий крик. Все втроём выглядываем в окно: под балконом стоит такси. Из него вылезает Гайка на своих убийственных шпильках: не прошло и половины ночи, как доехала! — Бельчонок! — что есть мочи орёт она, и я по её голосу слышу, что она уже пьяненькая. Видимо, решила догнаться до кондиции ещё в такси. — Обож-ж-ж-жаю! — со свойственным лишь ей акцентом орёт она своё любимое слово, и мы с Фигой машем ей через стекло. Бельчонок подрывается с дивана, и мы с Фигой не замечаем, как она открывает створку окна. В комнату врывается холодный воздух, Белка ложится животом на подоконник, свесившись наружу и что-то крича Гайке… Дальнейшее происходит слишком быстро. Бельчонок сильно пьяна, она не держится руками и почти вываливается в открытое окно — мама-мама, там же четвёртый этаж! Фига пытается её перехватить, но ему мешаю я. Хватаю Бельчонка за лодыжку, но она в колготках: капрон скользит по моей ладони. Словно дар свыше, в комнате оказывается Барсук: видимо, он стоял здесь всё то время, пока мы махали Гайке. Он в каком-то невероятном прыжке достигает окна и вволакивает Бельчонка обратно в комнату. Мы с Фигой в ужасе: оба одновременно трезвеем, и я краем глаза замечаю, как трясутся его руки. Барсук срывающимся басом орёт на Бельчонка: она защищается, и все её истеричные крики ужасны, так как она пьяна. Мы с Фигой выходим за дверь, не желая участвовать в семейных разборках. Мы с Гайкой сидим на кухне, когда Бельчонок выходит из комнаты с раскрасневшимися щеками. Громогласно объявляет, что Барсук — скотина, и я, понимая, что происходящее вышибает из меня весь дух, собираюсь домой. Бельчонок виснет на мне, не желая отпускать, но я настойчиво собираюсь спать в своей кровати: не хочу оставаться дома у Толстого. Гайка целует меня в щёку, и Фига как-то странно смотрит на меня из угла комнаты. Выхожу на лестничную клетку. Возле подъезда меня догоняет Барсук: спешно натягивает куртку на одно плечо и заявляет, что проводит меня домой. Четыре часа утра, на улице ещё темно, но меня это не пугает. Пытаюсь отказаться от его компании, но он настаивает. Пока идём до моего дома, не переставая говорю: защищаю Бельчонка, словно лучший адвокат столетия. Барсук хмуро молчит и я не знаю, удалось ли мне его убедить. Когда я уже дома и ложусь спать, мне приходит смс от Бельчонка: она просит сказать Барсуку, что она ночует у меня, если он спросит или позвонит. Меня удивляет данная просьба, но я безропотно соглашаюсь. Наутро заявляю маме, что меня обозвали самкой богомола. — Ну как так, мам? Неужели я действительно выгляжу в мужских глазах именно так? Это ж просто ужасно! — ною я. Мама красит ногти, иногда поглядывая на меня сквозь толстенные линзы своих очков: — Спроси у отца, — наконец, говорит она мне. — Он мужчина — ему виднее. Иду к папе. По второму кругу рассказываю ему всю историю, опуская факт того, что меня «прикадрили» — лучше ему не знать. На мой вопрос папа лишь смеётся и качает головой — я так и не раскрываю тайны мужской логики. Ближе к обеду иду в магазин: у стеллажа йогуртов сталкиваюсь с Толстым. Он весь опухший, под глазами мешки: видимо, вечеринка закончилась лишь несколько часов назад. Как-то случайно наш разговор сводится к Бельчонку, и я послушно вру, что она ночевала у меня. Толстый кивает, а потом упоминает, что из его квартиры она ушла вместе с Фигой. Я стою возле прилавка с моющими средствами непозволительно долго: вопрос о том, где и, главное, с кем эту ночь провела Бельчонок, остаётся без ответа.