Небезопасно для работы

Чуя не куксится, окей? Это не так. Это не так. Просто он разочарован — его идеальная свадьба пошла псу под хвост, как тут не быть таким? Все его тщательные планы и великие идеи, разбитые на части на полу, из-за ситуации, совершенно не зависящей от него. Со способностью, подобной Коррупции, Чуя не очень любит вещи, которые он не может контролировать. Они все еще существуют, конечно, — Коррупция висит Дамокловым мечом, пока Дазай жив, чтобы отменить ее, и самим Дазаем почти невозможно управлять — но Чуе нравится думать, что он оказывает значительное влияние на его жизнь. По крайней мере, его шкаф всегда тщательно организован по цвету, типу одежды и тому, как часто он носит каждую вещь, независимо от того, сколько Дазай жалуется на него. Такие события напоминают ему о том, как способная причинность и вселенная в целом полностью уничтожают его цели, только естественным образом заставляют его чувствовать себя менее счастливым. Вот почему он сидит на диване еще в своей рабочей одежде, взбалтывая вино, когда он лениво поворачивает стакан в руке, только слегка дуясь, несмотря на то, что он считает плохой идеей доверить свадьбу Дазаю. — Чуя~ Заговорите о дьяволе и он появится. Держа цветы. Хах. Чуя приходит в состояние боевой готовности. Он мягко ставит стакан и откидывается назад, скользя взглядом с Дазая на цветы и обратно. — …Что ты натворил? Улыбка Дазая улетучивается, и он поднимает руки. Несколько красных лепестков опадают на землю; камелии, отмечает мозг Чуи. — Почему это всегда первый вопрос каждого? — Потому что они знают тебя, — Чуя невозмутим. — Теперь, ты скажешь мне, кого я должен искалечить, угрожать, подкупить или убить? Или мне нужно спросить Куникиду? Широко распахнув глаза в полноценные круги, Дазай издает театральный вздох, — но губы растягиваются в улыбке, когда он сует букет в руки Чуи. — И вот я попытался быть романтичным. Ты такой злой, Чуя~ Что за херня. Чуя моргает, глядя на цветы. — О. Хорошо. — Он поднял глаза. — Но почему? — Почему нет? Ты мой жених, не так ли? — Да, — медленно отвечает Чуя. — За исключением, что я — это я. И ты — это ты. А мы — это мы. Дазай склоняет голову в согласии. — Верно. — Тогда почему?.. — Чтобы поднять тебе настроение, конечно! — Почему, ебать, ты делаешь это. — Ты дуешься пять дней, Чуя! — Я не дуюсь. — Чуя. Ты меланхоличный со вторника. Я видел, как ты надувал губы как минимум дважды. И ты даже не надевал свою шляпу. Последнее предложение особо подчеркивается. Чуя вскидывает бровь. — Тебе даже не нравится моя шляпа. — Конечно, нет, никто не любит ее, кроме тебя. Но ты любишь эту шляпу, а она лежала на столе с того момента, как ты вернулся домой во вторник. — И? — И, — Дазай говорит медленно, как будто беседует с ребенком, — ясно, что что-то не так. И я, как твой жених и единственный источник счастья... — Ну, извините. — …имею моральный долг исправить это! Он лучился, казалось, не обращая внимания на свирепый взгляд Чуи. — Ну. Ты идешь? — Идти куда? — требует Чуя, сузив глаза. Дазай только ухмыляется в ответ.

*

Нельзя сказать, что Накахара Чуя не доверяет Дазаю Осаму. Это было трудно, да, но он научился доверять своему жениху, теперь, когда это имеет значение больше, чем когда-либо. Но, когда Дазай так улыбается и весело оборачивает повязку вокруг его головы... кто не будет подозрительным?!

*

— …Дазай… — Да, Чуя? — Зачем. — Зачем что? — Ты, черт возьми, точно знаешь, зачем, черт возьми, что. Смех. — Я уже говорил. Это сюрприз. — Это ни капли меня не утешает, ублюдок. — Это и не должно, подставка для шляп. Рычание. Отчетливый глухой стук чего-то обо что-то. Судорожный вздох, сопровождаемый визгом шин и несколькими громкими гудками. Еще один смех. — Чуя, я рад, что ты, наконец, согласился с моим желанием двойного самоубийства с тобой, но я могу рассказать тебе по собственному опыту, что автомобильные аварии — это не тот путь. — Неужели это опыт, когда ты подставил Анго с автомобильной аварией? — ...Возможно. — Ты ужасный человек. — Спасибо.

*

— Ои... если ты завел меня в здание, Дазай, я клянусь Богом... — Расслабься, Чуя. — Смех Дазая не помогает Чуе расслабиться. Вообще. — Мы почти подошли к сюрпризу. — Я удивлю твою чертову задницу — погоди, это не то… — Я с нетерпением жду того, когда мы вернемся домой~ Его голос приглушен повязкой для глаз, прикрывшей уши, но Чуя все еще слышит довольный тон, и он чувствует, что его лицо краснеет. — Чуть дальше, теперь... Чуя почти огрызнулся, что он сказал это уже четыре раза, когда рука Дазая сжалась у него на плече, и они останавливаются. Он чувствует пальцы Дазая в своих волосах; повязка на глазах ослабляется. Чуя тянется стянуть ее, когда Дазай отходит. Он моргает, приспосабливая зрение, и ткань выскальзывает из его ладони, когда его рука безвольно падает. Это парк. Именно тот парк, в котором Дазай сделал ему предложение. Фонтан, освещенный, как и в ту ночь. На дорожке и в траве установлены круглые складные столы, как и между деревьями, покрытые белыми скатертями, которые касаются земли. В центре каждого стола есть стеклянная ваза, покрашенная в золото и наполненная черными цветами, и бутылка вина рядом с каждой вазой. Цветные бумажные фонарики заполняют деревья, между ними висит вереница чистых белых, а мягкая музыка Вальса струится из динамиков Bluetooth, наполняя воздух старыми мелодиями давних столетий, так любимыми Чуей. Металлические складные стулья окружают столы, задрапированные мебельными чехлами для изображения более стильного вида, и это немного неаккуратно, но все их друзья из агентства и мафии сидят, наблюдая за его реакцией с легкими улыбками. Друзья, обращает внимание Чуя. Ацуши, Кенджи, Кёка, Куникида, Танизаки и Наоми за одним столом. Рампо, Йосано, Фукудзава, Гин и Тачихара за тем, что рядом с ними. Хигучи, Акутагава, Хироцу, Коё и Каджи за третьим. Мори нигде не видно. — Чуя? Глаза Чуи, все еще широкие и бегающие, остановились на Дазае, снова улыбающемся, на этот раз мягко. — Это не обязано быть большим, фантастическим и совершенным. Все, что нам действительно нужно — это мы, кольца и свидетель. Все это присутствует. Он останавливается на мгновение. — У нас нет священника, адвоката или другого официального лица, но у нас есть юридические документы, и это уже слишком много законопослушного для нас, ты не согласен? — После нескольких ударов сердца без ответа он слегка хмурится. — Чуя? — Идеально, — бормочет Чуя. Он внезапно дарит улыбку, которая освещает его лицо, проявляя морщинки вокруг глаз. — Это и есть идеально. Это… — он качает головой; для этого нет слов на любом из языков, на которых он говорит. — Дазай, — вместо этого говорит он. Только это. — Чуя, — отвечает Дазай и улыбается. — Тогда начнем?

*

Они стоят перед фонтаном. Снова, и Чуя нервничает на этот раз еще больше, чем в предыдущий. Нет, не совсем так. Беспокойство. Он беспокоится. Тускло, он вспоминает, как однажды читал, что нервозность — это как подали мороженое с черносливом, и хочется узнать, так ли это невкусно. Так он чувствовал себя в последний раз, стоя здесь, когда он не знал, зачем Дазай привел его сюда, не знал, чего ожидать. Тем временем, беспокойство — это когда этот десерт является живым аллигатором, когда ты точно знаешь, что это такое, и тебе интересно, кто кого будет есть. Это то, что Чуя чувствует теперь, зная, что произойдет, и это волнует, так же как и целое множество гребаных ужасающих мыслей — подобно тому, как на одной тарелке есть одна из живых машин смерти. Хахаха. Весело. — Я собираюсь пропустить весь ход скучной церемонии и перейти прямо к главной части, — говорит Дазай, когда Чуя выныривает из мыслей. — Просто клятв должно быть достаточно. Правильно? — Хм, — подтверждает Чуя, но внутренне он кричит. Думая, что у него есть время перед свадьбой, он давно признал безнадежным свои клятвы, исписав, смяв и переписав их так много раз, что ему приходилось использовать его способность, чтобы переносить то в мусорную корзину. Но, конечно, у Дазая уже есть свое. Естественно. Мысленно он дает себе пинка. Это все реально. Соберись. — Я никогда не был на свадьбе, — начинает Дазай, — поэтому, когда я писал это, я не знал, с чего начать. Я посмотрел в сети и поспрашивал, но все клятвы казались слишком глупыми для нас. Обещать лелеять друг друга... утешать друг друга... защищать друг друга... превосходить друг друга... Он ухмыляется. — Ну, последнее может быть правдой. Волна смеха накрывает столы, и Чуя мысленно стонет. Искренний смех? Как он должен перебить это? Ухмылка Дазая пропадает, и его тон становится более серьезным, когда он продолжает: — Думаю, ничего из этого никто не сделает для нас. Я потратил много времени, принимая во внимание эти клятвы, задаваясь вопросом, что будет. В конце концов, есть только одна вещь, которую я могу пообещать. В любом романтическом фильме это тот момент, когда Дазай должен взять руки Чуи. Он не делает этого. И Чуя молча благодарен всем высшим силам, какие только могут существовать — если бы Дазай почувствовал, как сильно он трясется прямо сейчас, он бы этого не пережил. — Чуя, это моя клятва тебе. Я обещаю, что с этого дня единственное, о чем тебе не придется беспокоиться — это мой уход. Отныне, и никак иначе, ты можешь быть уверен, что, если когда-либо я покину тебя, я вернусь к тебе и только к тебе. Это единственная клятва, которую я могу дать, но ты можешь мне доверять, несмотря ни на что. Он колеблется, всего мгновение нерешительности, но в тот момент он выглядит так же тревожно, как Чуя. — Я. Я люблю тебя, Чуя. Что ж. Это обосновывает раннюю дилемму с метафорическим аллигатором. (Зубная рептилия побеждает, руки вниз).

*

Чуе требуются значительные усилия, чтобы не покачнуться на месте, и все умственные процессы затормаживаются до полной остановки на целую секунду после того, как последний звук голоса Дазая утих в воздухе. Прошли годы с тех пор, как он в последний раз чувствовал себя так, хотя ему не очень нравится вспоминать ту особую ночь, размытую и холодную, как все его воспоминания того времени. Как только его мозг возвращается обратно к работе, он сглатывает, избегая глаз Дазая и пытаясь задавить панику, пузырящуюся в горле. Как, черт возьми, он должен реагировать на это? У него нет ни малейшего представления о том, что сказать. Тишина давит на него, клаустрофобно, и он закрывает глаза. Дыши. Дыши. Дыши. Медленно, он выдыхает, снова вдыхает и снова. Хорошо, что ж, Исполнитель мафии. Нападение приняло неожиданный поворот. Враг превзошел ожидания. Импровизируй. Глаза Чуи открылись. Сколько раз он вернул своих подчиненных живыми, быстро ориентируясь в экстренной обстановке? Люди всегда говорили, что его партнер был мозгом Двойного черного, но, когда тщательно продуманные схемы Дазая разваливались, Чуя был тем, кто быстро соображал, оценивая ситуацию и придумывая уместные идеи, чтобы заставить гениальный ум Дазая снова генерировать. — Дазай, — начинает он честно, — я не ожидал... ничего из этого... поэтому я не подготовил никаких клятв. Но я сделаю все, что в моих силах. Он делает еще один глубокий вдох, замирая, прежде чем приступить к продолжению. Все, что он должен делать, это говорить свои мысли, мысли, которые кружатся в его голове с тех пор, как они оказались в таком положении. — Думаю, у меня есть две клятвы. Первая — о доверии. Я знаю, что в течение долгого времени я... избегал этого, отказываясь полностью доверять тебе. Я знаю, что это причиняет тебе боль, даже если ты никогда не признаешь этого. Но, с этим... юридическим соглашением... Я обещаю верить и доверять тебе. Безоговорочно, на этот раз. Мое сердце в твоих руках. Он слегка краснеет под конец и почти проклинает вслух. Черт, это последний раз, когда я говорю свои мысли без черновика. Он прочищает горло. — Моя вторая клятва похожа на твою. Я не оставлю тебя. Чуя делает паузу, пытаясь подобрать слова, чтобы объяснить это чувство. — Мы оба выросли во тьме, и мы оба по-прежнему несем эту тьму с собой. Мы делали ужасные вещи и видели похуже, и иногда это душит. Поглощая. Я знаю, что ты нечасто показываешь свои истинные чувства. Я знаю, что ты держишь все внутри и притворяешься, что это на тебя не влияет, но, когда ты больше не выдерживаешь, ты ломаешься хуже, чем кто-либо. И я знаю тебя... — его голос стихает, так что только они двое могут слышать. — Я знаю, что ты сделал что-то с собой в те особенно темные дни, что никто, даже Рампо, не догадывается. Дав голосу окрепнуть, он продолжает. — В такие дни ты пытаешься закрыться от всех, но я обещаю, что отныне я не оставлю тебя, даже в самые безнадежные времена. Я никогда не оставлю тебя одного разбираться с врагом, и это не изменится, даже когда противник — это ты сам. Обещаю. Внезапно он осознает речь, которую только что выдал, и отводит взгляд, краснея. — В-в любом случае, дело в том, что я... я тоже тебя люблю, Дазай. Когда он, наконец, набрался храбрости, чтобы посмотреть вверх, первое, что замечает Чуя — это блеск в глазах Дазая; сильный коктейль чистых, честных эмоций; расширенные зрачки и небольшое колебание его радужек. Второе, что он замечает — это ухмылка. Чуя темнеет лицом. — Заткнись! Просто возьмите чертовые кольца, уже, блять, это какая-то глупая хрень, ты что-то положил в те цветы? — Только мою любовь~ Дазай мурлычет, но, к счастью, он больше не комментирует, вместо этого указывает на Кёку. Тихая девочка встает. Она не была одета в свое обычное красно-желтое кимоно — сегодняшнее было полуночное синее, украшенное мельчайшими серебряными звездами, которые собираются к подолу и в пространстве по направлению к талии. Пояс тоже серебряный, и еще больше серебряных отблесков в прядках ее волос. Она осторожно ступает к ним и протягивает руку, не говоря ни слова, ее маленький кулак разжимается, чтобы показать два кольца, черные, как древесный уголь, и матовые, как дым. Двойной Черный. Чуя не осознает, что он произнес эту мысль вслух, пока не слышит мягкого смешка Дазая. — Партнеры, — говорит он, беря одно кольцо и надевая его на палец Чуи. Повторяя жест, Чуя соглашается: — Партнеры.

*

Теперь осталось только одна часть, печати на заявлении. И Чуя думал, что беспокоился он до этого. — Давайте уже, — кто-то зовет, его следующие слова определяют его. — Ну же, или я брошу в вас лимон! — Ты слышал этого человека, — ухмыльнулся Дазай, соскользнув одним пальцем под чокер Чуи, чтобы дернуть его, — и Чуя знает, что он делает это только потому, что они связаны клятвами, и получение Чуей всего славного и взволнованного будет также гарантировать его победу за поцелуй, но уебитесь, если Чуя будет стоять и позволит этому произойти. Он позволяет отбуксировать себя, давая Дазаю ложное чувство победы, но в последний момент он возвращает ухмылку — прямо перед тем, как их губы встречаются, и Чуя начинает этот французский поцелуй, о котором Дазай торговался с лета. (И, может быть, это немного неряшливо — он не так уж и практиковался — но, когда они наконец отстраняются, щеки Дазая краснеют, и он тяжело дышит, и Чуя не может ничего сделать с его широкой усмешкой, когда он шепчет: «Я выиграл».)

*

В конце концов, когда они подсчитывают отметки за осуществленную организацию, клятвы и поцелуи, находят в этом определенную связь. (Но все же, с ними, это всегда так.) fin