Видит Око, да зуб неймет

      Ничего так не успокаивает расшатанные нервы, как сортировка добытых честным, кропотливым трудом сокровищ. Золото в одну строну, мифрил — в другую, прочее серебро – на подстилку драконам, самоцветы — в ящики по оттенкам, жемчуг, недокамень из владений Ульмо — в мусорное ведро. Всего-то пара недель взаперти наедине с прелестными вещичками, и настроение Майрона, испорченное недавней бессмысленной потасовкой с Эонвэ, улучшилось.       Бессмысленной, потому что случайная встреча заместителей главных врагов всея Арды окончилась знатной дракой и... ничьей. На долину, где кипела мини-битва, опустился такой густой туман вперемешку с дымом вулканов, что Майрон упустил Эонвэ из виду, а искать вестника Манвэ по всему Анфауглиту было недосуг.       Правда, Майрон был склонен считать, что поединок выиграл все же он — трофей в виде амулета Эонвэ из перламутрового металла* приятно холодил ладонь. Повертев сорванное с вражеской шеи украшение и так и сяк, майа решил при удобном случае покрасоваться в нём перед силами Света. Мешало лишь одно «но» — от амулета нестерпимо «воняло» энергией прежнего владельца, и стоило владыке Мелькору лишь уловить отголосок ауры Валинора, к Майрону незамедлительно явился бы полярный лис, в простонародье — песец.       Но капризная госпожа удача была еще на стороне красавчика-Майрона, ибо темный вала в данный момент пребывал где-то за пределами своей цитадели, оставив и Ангбанд, и сокровищницу в распоряжение первого заместителя.       Внезапно один особо нахальный дракон просунул длинную морду в слуховое окно, вдыхая соблазнительный аромат драгоценностей, а потом влез целиком, ибо был еще мал и гибок. Приземлившись в аккуратно сложенную гору золотых подвесок, змей начал старательно сгребать ценности в разномастную кучу, загубив на корню результат стараний падшего майа. Гневный вопль Майрона, полный боли и злобы, не заставил себя долго ждать.       Поймав подорвавшегося с места дракона за хвост, Майрон пытался низвергнуть его на пол, но вместо этого вертелся вокруг своей оси, удерживая змея свободной рукой. В другой руке он все ещё сжимал треклятый амулет. Драконья чешуя оказалась скользкой, крылья — мощными, и рассерженный Майрон, зажав трофей зубами, обеими руками ухватился за вырывающегося негодника. Сильный рывок — и бессовестный дракон очутился по ту сторону высокой двери, со смачным треском впечатавшись в стену. Майа, выведенный из себя наглостью огнедышащей ящерицы, по волчьей привычке гневно сжал челюсти, да так крепко, что безделушка Эонвэ вмиг треснула вместе с зубом Майрона, выпуская вложенное в амулет благословение самого Манвэ.       Укол потока силы светлого вала отозвался пронзительной болью, от которой потемнело в глазах. Майрон взвыл и схватился за щеку, до крови прикусив язык. «Сейчас всё пройдет, всё пройдет», — причитал он, словно балаганный шут подпрыгивая на месте и роняя на усыпанный драгоценностями пол соленые слезы. Увы, вызванная треснувшим зубом нестерпимая боль не прошла ни через час, ни к вечеру, ни с наступлением ночи.       Страдающий Майрон пропустил ужин, к чему его сотоварищи уже привыкли, и вдоль и поперек облазил Ангбанд в поисках подходящего снадобья. К утру, глядя на свое осунувшееся, бледное отражение, майа с отчаянием признал: его восстановительные способности позорно капитулировали перед хитровыделанными валарскими цацками.       Поврежденный зуб, треснувший до самого корня, при каждом касании отзывался многогранной болью; щека опухла, как от укуса гигантской пчелы; из покрасневшего глаза (второй опух вместе со щекой и не открывался) постоянно текли слезы... Да таким Сауроном Гортауэром только смертных девок в бане пугать! Глядишь, еще сопливые девы его, Жестокого и Бессердечного, жалеть начнут! Жалость Майрон не любил и не признавал, как и чувство сострадания, потому решил отсидеться в любимой астрономической башне до полного исцеления. Или до возвращения Мелькора, до которого осталось ни много, ни мало, пара дней, о чем услужливо сообщила ошивающаяся под крышей Тхурингветиль.       Эта новость окончательно подкосила душевное равновесие Майрона, окунув его в пучину той самой коричневой субстанции, которой судьба время от времени поливает неудачников. Окрыленный долгожданной свободой майа легкомысленно надеялся закончить данные ему поручения в крайние перед явлением шефа Ангбанду дни. И пролетел, как Ауле с созданием гномов. Делать нечего, пришлось страдающему Майрону обмотать опухшее лицо черным шарфом, собственноручно связанным в подарок Мелькору, с руганью втиснуться в боевой шлем и плестись исполнять темный долг правой руки Моргота.

***

      — Слышь, мужик, стоять! Ты кто? — потрясая огненным кнутом, Готмог преградил облаченному в доспехи майа путь в кузни.       Из-под черного шлема раздались приглушенное шипение и свист, подкрепляемые алым блеском прищуренного глаза. Гордец-Саурон запретил себе использовать осанвэ, опасаясь, что едва сдерживаемые вопли терзаемой колдовством фэа вырвутся на свободу и вся крепость узнает о позорном ранении Жестокого.       — Новобранец, что ли? — балрог принюхался к подозрительной мычащей личности. — Так тебе нужно к господину Майрону. Только он запропастился куда-то, зараза такая!       «Новобранец» ткнул себя кулаком в грудь, потом тем же кулаком пригрозил демону-самоуправцу, на что Готмог лишь раскатисто рассмеялся и рукояткой бича бесцеремонно подтолкнул собственного генерала к выходу. «Я тебе сей жест еще припомню. В пыточной», — взбесившийся майа вновь сжал зубы и тотчас запрыгал от жуткой вспышки, пронзившей хроа, как удар сотни молний. «Забавный малый, вон как пляшет», — ухмыльнулся балрог и вернулся к службе.       Произошедший курьез наглядно показал Саурону всю незавидность текущего положения дел: в старом-престаром шлеме, единственном налезшем на изуродованное тварью-Манвэ лицо, Гортауэра никто не узнавал, приказы «самозванца» не исполнял, а самые ретивые даже пытались заключить чужака под стражу и доложить о случившемся... кхм, Саурону в ожидании похвалы и награды.       «Будет всем вам награда», — мстительно потирал руки незадачливый майа, полуневидимкой пробираясь по коридорам Ангбанда. Увы, больной зуб стал новым вместилищем светлой магии, и чары невидимости держались слабо, как у мага-недоучки: облик темного рыцаря в изгнании то и дело всплывал на свет Эру. Тьфу ты, во мраке Мелькора.       Перевоплощению, равно как и темному колдовству, мешала оглушающая боль, помноженная на разрывающую силу Владыки ветров. Оставшиеся до возвращения темного вала дни сгорели в тщетных попытках исправить и сотворить хоть что-то из намеченного, но глядя на результат многочасовой работы, Саурон хотел вернуться в башню и разрыдаться, уткнувшись в любимую розовую подушку.       Рёв демонов-дозорных, возвестивший о прибытии в северную крепость Его Темнейшества, заставил стены Ангбанда и сердце захворавшего майа содрогнуться. Тяжесть вины сковала пульсирующие болью виски, Саурон почувствовал подступившую к горлу тошноту и потерял сознание.