За все надо платить

Первые лучи утра робко пробивались сквозь щели в ставнях, выхватывая из полумрака знакомые очертания: грубые деревянные балки под потолком, разбросанную по стульям одежду, массивный стол в центре комнаты. В доме семерых гномов была тишина, которую нарушало лишь мерное похрапывание Сони и неторопливые тяжелые шаги Ворчуна. Он метался по столовой. Его вытянутая и угловатая тень плясала на каменных стенах. Взгляд его беспокойно скользил по полкам, выискивая то, чего не хватало. Сыр. Его драгоценная горгондзола снова куда-то подевалась, и Ворчун знал, чьих это рук дело. Проклятый Соня! Из-за этого он ворочался всю ночь, и эта мысль грызла его изнутри, не давая сомкнуть глаз. Не найдя в шкафу своей любимой, допагоценной горгондзолы, без которой он не может жить, Ворчун вернулся обратно в спальню. И остановился посреди комнаты. Его взгляд против его же воли приковал к себе Весельчак. Тот спал на спине, забросив руку за голову, а на его лице застыла безмятежная и беззаботная улыбка, что обычно бесила Ворчуна. Сейчас же она вызывала странное, щемящее чувство под ложечкой и тревожный комок в горле. Бледный скептик, измученный ночным «дежурством» молча побрел к своей кровати. И внезпное решение созрело, как озарение: если ли уж он не спит, то почему бы не позлить самого солнечного из своих товарищей? И это будет месть за все его дневные дурацкие выходки, за эту дурацкую улыбку и за то, что он может спать так спокойно, пока Ворчун страдает. Он выждал минут десять, стоя неподвижно и подпирая подбородок кулаком и глядя в пустоту. Медленно, стараясь не скрипнуть половицами, Ворчун подошел к кровати и склонился над спящим. — Весельчак… — прошептал он хриплым от бессонницы голосом. Тот лишь буркнул что-то неразборчивое и повернулся на другой бок, зарывшись носом в подушку. — Ой, Ворчун… — выдохнул он сквозь сон, не открывая глаз. — Уйди… Еще рано… — Да послушай же! — Ворчун уже с раздражением ткнул его в плечо. — Ворчун… — чуть слышно, уже почти проснувшись, пробубнил Весельчак. И тут Ворчун выложил козырь, стараясь говорить как можно более раздраженно и естественно: — С гитарой твоей кое-что случилось. Кажется, я ее… задел. Эффект превзошел все его ожидания. Весельчак вскочил на кровати, как ошпаренный. Сон как рукой сняло. Его глаза, обычно лучистые и добрые, были полны неподдельным ужасом и неверием. — Что?! — его громкий крик разрезал ночную тишину. — Что значит «задел»? Она же только из мастерской! Ты же знаешь, я ее неделю ждал! Из-за шума проснулись и остальные гномы, кроме, разумеется, Сони. Суетливо надев очки и щурясь от внезапного пробуждения, Умник строго спросил. — В чем дело? — Он... Он… — оптимист трясущимся пальцем указывал на Ворчуна, с трудом подбирая слова, — Гитару… мою… Ворчун под прицелом четырех пар недоуменных, сонных и осуждающих глаз почувствовал, как к лицу прилила краска, которую он тут же выдал за волну привычного для него раздражения. Опустив голову и сделав вид, что все это бесит его еще больше, спустился вниз. Через несколько минут он вернулся, держа в руках целую и невредимую гитару. Лицо Весельчака прошло путь от трагедии до безудержной радости за секунду. Нет, за долю секунды. Оно прямо-таки просияло. — Целая! — он уже было ринулся обнимать спасителя, широко раскинув руки, но наткнулся на непробиваемую стену, выстроенную из недовольства и отстраненности друга. — Но… почему?.. Я же думал… — Ничего ты не думал, — отрезал Ворчун, отстраняясь и делая вид, что ему противны эти нежности. — Сказал же — «задел». Упала. Поднял. Нечего было на самом видном месте оставлять. — Ох… — Весельчак выдохнул, уже снова лучисто улыбаясь, будто не он мгновение назад паниковал из-за своего любимого инструмента. — Ну и напугал же ты меня! Ладно, проехали! О, а чего мы все встали-то? Так рано! Отлично! В шахте работы невпроворот, успеем еще и сад прополоть!

***

Работа в шахте была, как всегда, изматывающей, но продуктивной. Гномы добыли целую тележку сверкающих алмазов. По пути даже успели помочь королеве с одной небольшой большой проблемой в виде Хмуров и их отчаянной попыткой захватить власть. Теперь же их ждала работа в саду. Все, кроме Ворчуна, уже были готовы и, перебрасываясь шутками, толпились у двери. Он задержался на кухне, перебирая свои, спасенные от Сони, драгоценные сыры на полке и заботливо протирая каждый. Но его мысли были далеко. Скептик все возвращался к ночным событиям и тому мгновению, когда смотрел на спящего Весельчака. Та странная теплая и колючая одновременно волна, накатившая на него тогда, снова дала о себе знать, заставляя сердце биться чаще и предательски сжимать кулаки. «Мда… — мысленно хмыкнул он. — Видно, Амур в меня стрелял, да промахнулся, куда уж мне». Но суть была не в этом. Суть была в том, что ему снова дико захотелось вывести оптимиста из равновесия, снова увидеть ту бурю чистых, неподдельных эмоций на его лице, адресованную лично ему. Не за сломанную гитару, а за что-то другое. — Ворчун, чего ты там так долго возишься? — раздался из-за двери нетерпеливый голос Умника. — Сейчас, сейчас! — отозвался он, пряча последнюю головку сыра. — Сыры на место положу… — и тут же добавил про себя, ища глазами гитару: «…И гитару спрячу». План был прост и гениален: Весельчак без своего инструмента — как птица без крыльев. Он никуда не уйдет, будет искать, и они останутся одни. Идеальный момент представился сам собой. Шестеро гномов вышли из дома и направились к саду. Ворчун быстренько пристроил гитару за диван, загородив ее стулом. Вышло нелепо, гриф выглядвал из-за его спинки, однако гном свято верил, что ее не видно. Как по заказу, в дверь просунулась светловолосая голова. — Ребята, вы не видели мою гитару? Весельчак уже был в доме, его взгляд беспокойно метался по углам. Он, как заведённый, заглянул под стол, в темный чулан, в камин. Во всюду, куда только было можно. — Ворчун, гитару не видел? — в его голосе звучала нарастающая неподдельная тревога. — Куда она могла деться? — Ах, гитару? — Ворчун сделал вид, что оторвался от созерцания полки и задумался. — Нет, не видел. — Да куда же она могла подеваться? — почти простонал Весельчак, проводя обеими руками по лицу. Ворчун понимал, что этот спектакль может затянуться. С внутренним вздохом он отодвинул стул, достал инструмент из укрытия и протянул хозяину. — Не это ищешь? — и, не дождавшись ответа, продолжил. — Не стоит благодарностей. Бери свою балалайку и пошли уже, а то Умник… Но слова застряли в горле. Внезапный, сильнее его воли, темный и необъяснимый порыв заставил его действовать. Он резко выхватил гитару из рук ошеломленного друга и швырнул ее на диван, струны грустно брякнули. — Да ну ее, — его голос внезапно стал тихим. — Мне нужно поговорить. С тобой. Один на один. Весельчак замер. Его мозг явно не успевал обработать смену декораций. Он неуверенно улыбнулся, пытаясь вернуть все в привычное и безопасное русло. — Ворчун? — голос его дрогнул. — Ты в порядке? Выглядишь… странно. — Со мной все в порядке, — Ворчун шагнул вперед. Его длинная и угрожающая тень накрыла Весельчака с головой. — А вот ты… Ты меня изводишь. Понимаешь? Каждый день. Каждую секунду. — Я? — искреннее, неподдельное недоумение дрогнуло в голосе оптимиста. Он сделал шаг назад, наткнувшись на край стола. — Чем? Что такое, Ворчун? Говори нормально! — Нормально? — Ворчун искаженно и беззвучно усмехнулся. — Хорошо. Скажу нормально. Твой вечный оптимизм, твои эти дурацкие, надоедливые песенки… Они меня сводят с ума. Понимаешь? Весельчак отступил еще на шаг, улыбка окончательно сползла с его лица, уступая место настороженности и зарождающемуся страху. — Если я тебя бешу, я могу просто… не петь при тебе. Или уйти. Давай я просто уйду? Гном рванулся к двери, но железная, как тиски, хватка на его запястье остановила его. Пальцы Ворчуна впились в его кожу почти до боли. — Нет, — голос Ворчуна прозвучал тихо, с ледяной ноткой, не допускающей возражений. — Не уйдешь. Не отпущу. Не до конца еще поговорили. — Ворчун, да отпусти ты! — в голосе Весельчака впервые прозвучала не просто просьба, а настоящий, животный испуг. Он попытался вырваться, но это было бесполезно. В ответ на это Ворчун резко дернул оптимиста к себе, другая рука с силой впилась в талию Весельчака, не давая пошевелиться. — Молчи. Довольно ты уже наговорил. Он грубо, почти по-звериному, прижался губами к его губам. Это не было проявлением нежности; это был акт агрессии, захват территории, подавление воли. Поцелуй был жестким, требовательным, лишенным всякой теплоты. Весельчак застыл в оцепенении на мгновение, его глаза расширились от шока, а затем он начал биться, издавая подавленные звуки протеста, упираясь руками в грудь Ворчуна. Отчаявшись, он собрал все силы и резко дернулся, ударив Ворчуна в живот согнутым коленом. Тот от неожиданности и боли крякнул и ослабил хватку. Этого мгновения хватило. Весельчак вырвался, как ошпаренный, и, не разбирая дороги, помчался на второй этаж, сам того не понимая, какую делает ошибку. Первое, что пришло на ум — спрятаться. Он забился в самый дальний угол под свою же кровать, прижав к груди колени. Зажмурившись, он мысленно призывал на помощь Умника, Соню, Чихуна, да кого угодно, лишь бы этот кошмар прекратился. Его бешеное сердцебиение почти заглушило тяжелые, размеренные и неумолимые шаги на лестнице. Вскоре в комнате появился Ворчун. Он остановился посредине, его взгляд скользнул по комнате, зацепившись за выглядывающий нос туфли друга из-под его же кровати. — Вылезай, — его голос прозвучал устало, но в то же время твёрдо. — Не заставляй меня тащить тебя за ногу. Все равно тебя это не спасет. — Не тронешь? — голос из-под кровати, звучавший несчастно и совсем по-детски, дрожал. — Перестань. Я же не съем тебя. Я пошутил. Выйди. — Ты… Ты сам не свой! — голос Весельчака сорвался на шепот. — Я не выйду, пока ты не скажешь, что тебе нужно от меня. — Я тебе уже сказал. Перестать. Сводить меня. С ума. — Как?! Как я это делаю?! Чем?! — это был уже почти вопль отчаяния. — Всем! — внезапно взорвался Ворчун, и в его голосе прорвалась настоящая ярость, копившаяся, может быть, годами. — Своим видом! Своими дурацкими, идиотски-радостными шутками! Тем, что ты всегда вот такой, солнечный, а я… — он замолчал, сглотнув ком в горле. — Вылезай. Говорю же — не трону. Шутка окончена. Наступило несколько секунд тишины. Затем послышалось осторожное шуршание, и из-под кровати показалось перепачканное пылью, заплаканное и испуганное лицо. Весельчак выглядел совершенно разбитым. — Вот видишь, — Ворчун смотрел на него сверху вниз, и в его взгляде читалась странная смесь торжества, усталости и чего-то еще, невысказанного. — Обычная шутка. Испытание на прочность. Ты меня раздражаешь — я тебя пугаю. Все честно. — Честно? — Весельчак медленно выбрался из-под кровати и сел на пол, все еще не решаясь встать. Его смех прозвучал скомкано, истерично и горько. — Да я поседел, наверное, Ворчун! Это ужасная шутка! Отвратительная! — Зато какая искренняя реакция! — Ворчун усмехнулся уголком губ, однако глаза его оставались серьезными. — Это низко, — прошептал Весельчак, наконец поднимаясь на ноги и отряхивая колени. Голос его окреп, в нем появилась обида. — Очень низко, Ворчун. Я правда думал, что ты… что ты не в себе. Я боялся. — В этом и соль, — Ворчун пожал плечами, делая вид, что все это пустяки. Но вдруг его глаза снова потемнели, стали глубже и опаснее. Он сделал шаг вперед. Весельчак инстинктивно отпрянул назад. — А теперь главный вопрос, Хэппи, — Ворчун приблизил свое лицо к его лицу так, что тот почувствовал его прерывистое дыхание. — Кто сказал, что шутка действительно окончена? — Что? — Весельчак уперся ладонями в грудь Ворчуна, пытаясь отодвинуть его от себя и убежать, но, как назло, возможности побега не виделось. Его глаза снова округлились от страха. — Ворчун, все, хватит! Я уже не смеюсь Больше никаких песен! Я все понял! — А я — еще нет, — голос Ворчуна снова стал тихим и опасным. Он легко и почти без усилий, повалил Весельчака на кровать, нависая над ним всем своим телом. — Шутка только начинается. И что ты сделаешь? Пожалуешься? Что вечно всем недовольный Ворчун попытался тебя поцеловать? Не поверят. Решат, что это твои же дурацкие, неуместные шутки. Решат, что ты все выдумал. — Ворчун, нет… — голос Весельчака сорвался на шепот, в глазах снова вспыхнул чистый парализующий ужас. Он замер, понимая всю беспомощность своего положения. — Пожалуйста… не надо… я... — Я сказал — молчи, — резко сквозь зубы оборвал он его. — Раз ты сам не научился себя тихо вести, я тебя научу. Весельчак зажмурился, но это не спасало — грубые прикосновения чужих рук, тяжесть чужого тела, подавляющая его волю, искажали реальность, превращая ее в кромешный ад. Это уже был не просто страх, это было что-то большее — чувство полной, абсолютной беззащитности, когда собственное тело перестает быть твоей крепостью и становится полем битвы, на котором ты терпишь сокрушительное поражение. Рыдания душили его и становились беззвучными. Он не просто не ожидал такого от друга, он просто не мог предположить, что тот, с кем он делил кров и хлеб, окажется тем, кто с такой жестокой методичностью будет его ломать. Слово «друг» рассыпалось в прах. Оставался только холодный, обжигающий ужас от понимания, что это не шутка и не кошмар, который скоро закончится. Это новая, уродливая реальность, дверь в которую только что захлопнулась, отрезав путь к тому светлому, что было между ними раньше. И тихий, леденящий душу шепот где-то внутри твердил одно: тому, что происходит сейчас, не будет оправданий. И не будет прощения. Никогда.