За все надо платить

После всего произошедшего в комнате установилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь мерным звуком работающего механизма. Ворчун, откинувшись на подушку, с безразличным видом доедал кусок выдержанного сыра. Рядом, отвернувшись к скептику спиной, лежал Весельчак. Его плечи мелко и предательски вздрагивали. Было до тошноты и до головокружения обидно. И больно. Не столько физически, сколько глубоко внутри. В самой душе, которую вывернули наизнанку и растоптали. Он лихорадочно перебирал в памяти последние дни, недели, пытаясь найти причину и хоть какую-то логику в произошедшем. Что он такого сделал? Ну да. Вчера, пока пел очередную веселую песню про божью коровку, неловко размахнулся и задел грифом гитары любимую кружку Ворчуна. Она упала со стола и разбилась. Неужели из-за какого-то старого стекла скептик мог так... так поступить с ним? А хотя нет. На днях он, торопясь угостить всех свежесваренным кофе, нечаянно вылил его Ворчуну на руку. Он тогда чуть не плакал, суетился вокруг, извинялся, говорил, что это вышло случайно, искренне пытался помочь. А Ворчун лишь злобно шипел, и свято верил, что Весельчак сделал это нарочно. «Ну да. Все из-за того кофе...» — пронеслось в голове. Гном нашел в себе силы, и его голос прозвучал хрипло и неузнаваемо даже им самим, нарушая тишину: — Это... Из-за того ожога? Я ведь извинился. Я не нарочно... Ворчун лениво повернул голову, прожевывая сыр. В его глазах не было ни злости, ни раскаяния, лишь холодная и отстраненная... пустота. —Черт с ним, с тем ожогом. Мне Чихун потом сказал, что ты действительно споткнулся о половик. Случайность. Слова ударили больнее, чем если бы он подтвердил. Значит, причина была не в этом. — Да и потом. Твоя скорая помощь не доказательство твой невиновности. Угодничал, чтобы ошибку загладить. — Если бы я это сделал нарочно, я бы... — голос Весельчака сорвался. Он пытался говорить логично, но мозг отказывался работать. — ...Все равно оказал бы тебе помощь! Я не мог по-другому! Я не могу видеть, когда кому-то больно, особенно если виноват я! — Проехали, — Ворчун махнул рукой, словно отмахиваясь от надоедливой мухи. — Я забыл про это. И тебе советую. Комната снова погрузилась в тишину, еще более гнетущую, чем прежде. Весельчак снова остался наедине с неразрешимым вопросом: если не из-за кофе, тогда... за что? Он чувствовал, как по спине бегут мурашки. Страх перед необъяснимым был страшнее страха перед наказанием за проступок. — Если не из-за кофе, тогда... — он снова нарушил молчание. Его голос был полон смирения и отчаяния. — Из-за чего? Скажи. Я должен знать. Ворчун усмехнулся коротко и сухо, без тени веселья. — Ты еще не понял? — Нет. Я не понимаю. — Ты мне нервы испортил. Вот я и решил, что хватит это терпеть. Что тебя надо... наказать. Чтобы неповадно было. — При чем тут я и твои нервы? — в голосе Весельчака послышались нотки недоумения. Он искренне ничего не понимал. — Я вроде ничего такого особенного не делал. — Не делал? — Ворчун нехотя повернулся к нему. — А гитара? Дурацкие песни? А я ведь просто отдыхать хочу! Кто вечно скачет, улыбается и заражает всех своим идиотским настроением? — Но... я же... — попытался возразить Весельчак, но больше, к сожалению, он не мог ничего сказать. — Ну вот и все, вопрос закрыт. За все надо платить, Весельчак. За все. — со странной нежностью скептик поправил выбившуюся прядь светлых волос оптимиста. Его прикосновение заставило того вздрогнуть, как от удара током. — Так что нечего обижаться. Это была последняя капля моего терпения. Весельчак не выдержал. Он закрыл лицо руками, как будто пытаясь спрятаться от всего этого жестокого мира. — Лучше бы я вообще не жил... Ворчун замер. Он ожидал чего угодно, криков, слез, упреков, но не этого искреннего отчаяния в его голосе. — Весельчак, да успокойся же ты! — Ворчун даже сел на кровати. — Все хорошо! Никто ничего не видел и не слышал! Забудь! Радуйся, живи как раньше, играй на моих нервах, я даже разрешаю, в конце-то концов! Но эти слова прозвучали как насмешка. Как жалкая попытка заткнуть дыру в лодке, которая уже почти затонула. — Я уже не тот, что был раньше... И не буду им... — голос Весельчака был плоским и безжизненным. — Ты о чем? Все нормально, слышишь? — Ворчуна начало заносить в непривычную для него роль утешителя, и это выходило у него плохо и фальшиво. — Не в моем случае, Ворчун. Не в моем. Словно на автомате, Весельчак поднялся с кровати. Его движения были медленными и механическими. Он не смотрел на Ворчуна, а просто молча стал одеваться. Его пальцы плохо слушались, путались в застежках. Руки не с первого раза попали в жилету. Он спустился вниз, по ступенькам, но те как будто уходили у него из-под ног. Внизу ему встретился Чихун. Тот, собственно, чихнул, увидев его бледное и опустошенное лицо. —А почему вас с Ворчуном не было в саду? — спросил он, потирая нос. — Умник волновался. Весельчак ничего не ответил. Он, словно не видя друга, просто прошел мимо, не поворачиваясь в его сторону, и направился к выходу. Озадаченный Чихун остался стоять на месте. В доме повисла тяжелая, гнетущая, совершенно непонятная ему атмосфера. Чуть позже спустился Ворчун. Он пытался казаться невозмутимым, даже натянуто беззаботным. Он буквально «сиял» натянутой фальшивой радостью, которая резала глаз своей неестественностью. Остальные пятеро переглядывались в полном недоумении. Они что, поменялись характерами? Да этого не может быть чисто физически! Это было так же невозможно, как если бы солнце взошло на западе. К скептику решительно подошел Умник. — Ворчун, объясни, почему вы с Весельчаком не пришли в сад? И что с ним? Он выглядел... странно. — Эм... Э... — Ворчун замялся, его глаза забегали по сторонам в поисках спасительной лжи. — Так я... еще один сыр нашел! Пропащий! У... У Сони под кроватью! Вот и задержались. А Весельчак... Он огорчился, что первым пропажу нашел я, а не он. — Что? — возмутился Соня, проснувшись от упоминания своего имени — Я не брал твой сыр! — А во сне? — быстро парировал Ворчун. Он попытался выдать привычную подозрительность за правду, но это выглядело слабо и неубедительно. Умник почесал подбородок, изучающе глядя на него. — Хм... Чего-то ты, друг, не договариваешь... — он прищурился. — И почему ты такой... довольный, а? Это как-то связано с Весельчаком? Тут из кухни вышел Скромник, неся поднос с кружками, от которых исходит ароматный запас чая, и тихо подтвердил: —Я, кстати, тоже это заметил. Он был очень расстроен.

***

Весельчак брел, не разбирая дороги. Ноги сами несли его прочь от дома, прочь от этого кошмара. Он пришел на каньон Эхо. Гном стоял на краю обрыва, глядя в глубокую пропасть. Ветер трепал его светлые кудрявые волосы, и оптимист надеялся лишь на одно, что этот ветер подхватит его и он сможет спрыгнуть вниз, чтобы не знать, не видеть, не слышать и не чувствовать. Ничего и никого. Да, в его жизни много чего было. Веселого, смешного, грустного. Были и глупые, нелепые поступки. Но то, что случилось сегодня... он не забудет никогда. Разве что, когда спрыгнет. Или в момент удара о камни это наконец выбьет из его памяти. Слезы текли по его щекам уже беззвучно, без рыданий. Он ощущал пустоту, абсолютную и всепоглощающую. Ему не хотелось говорить. Не хотелось петь. Не хотелось брать в руки гитару. Не хотелось видеть ни Умника, ни Скромника, ни Простачка, ни Соню, ни Чихуна. И уж тем более — Ворчуна. — Да пошел он к черту, этот Ворчун! — прошептал он, — Сейчас прыгну, и дело с концом. Я же ему был нужен только чтобы поиздеваться! Он стоял на самом краю, чувствуя, как мелкие камушки под ногами осыпаются в бездну. Один шаг — и он упадет вниз. Перестанет чувствовать эту всепроникающую боль, стыд, унижение. Он разобьется. И это будет конец. Он присел на корточки на краю, обхватив колени руками, и тихо, обращаясь к ветру, сказал: — Зачем я нужен в этой жизни? Королеве Грации? Чопорсону? Хмурам, которые однажды развели меня, притворившись соседями?.. Ворчуну... — его голос сорвался. — Да что я ему такого сделал? Я просто... пел песни и играл на гитаре! И он... так со мной поступил... — он добавил чуть слышно, уже почти без эмоций, — Я не виноват, что я такой... Он медленно поднялся. Ноги были ватными. Он сделал шаг, занес ногу над бездной. Поднял глаза, полные слез, вверх. Увидел синее-синее, невероятно чистое небо, яркое, слепящее солнце, и его сердце сжалось от последней, пронзительной боли. Он понял, что если прыгнет, то больше никогда не увидит этой красоты. Глубоко в душе теплилась последняя, слабая, дурацкая надежда. Ему казалось, что сейчас послышатся бешеные шаги, из-за поворота выскочит запыхавшийся Ворчун и в самый последний момент, рискуя сорваться сам, схватит его за руку, оттащит от края, будет кричать на него, ругаться, злиться, но в его глазах будет УЖАС от мысли его потерять. Но шагов не было. Слышен был только ветер. Ворчуну больше ничего не было нужно. Все, что он хотел, он получил. А Весельчак... Ему было уже все равно. Оставалось только сделать этот шаг. Последний шаг. «За все надо платить, Весельчак» — звучал в памяти голос Ворчуна. Весельчак закрыл глаза, перестал думать, перестал чувствовать. Остался только ветер, зовущий его в объятия. — Была не была... — прошептал он в пустоту и шагнул вперед.