За все надо платить

Ворчун не мог мириться с изменениями, произошедшими в их доме и в Весельчаке, хотя головой и всем своим существом он прекрасно понимал, что «обязан» этим себе. Он ушел из дома в сарай, где они обычно хранили свои рабочие инструменты, и, чтобы хоть как-то отвлечься, занимался починкой инвентаря. В углу он оборудовал себе примитивное спальное место, на котором изредка ночевал, если засиживался допоздна. Первые дни были самыми тяжелыми. Тишина, которую он сам же и создал, теперь давила на него извне, становясь физически ощутимой. Он слышал через открытое окно обрывки тихих разговоров, редкий, приглушенный свист Простачка, который быстро обрывался. Он видел, как гномы уходили на работу, как возвращались вечером, как в доме зажигался свет, и в окнах мелькали их силуэты... Ворчун вставал раньше всех и уходил в шахту, чтобы работать в самом дальнем и опасном забое. Он работал до изнеможения, пока мышцы не начинали гореть огнем, а в ушах не стоял звон от усталости. Он приносил самые большие алмазы и складывал их к общей тележке. Он ел черствый хлеб и пил воду, а свою долю сыра и пирогов отдавал Соне, который смотрел на него с немым вопросом и непонятной жалостью. По ночам он тайком пробирался в сад и делал работу Весельчака. После чинил скамейку, на которой тот так любил сидеть с гитарой. Наутро никто не комментировал это. Никто не говорил ему спасибо. Но Ворчун и не ждал этого. Недели сменяли друг друга. На деревьях появлялись первые жёлтые листья. Холодные утренние туманы окутывали долину. Весельчак по-прежнему молчал. Он выходил на улицу, садился на скамейку и смотрел в пустоту. Порой его пальцы сами собой перебирали невидимые струны, но он тут же замирал, сжав кулаки. Однажды утром Ворчун, возвращаясь с ночной смены, увидел Весельчака в саду. Он замер чуть поодаль, не решаясь приблизиться. И тогда он увидел, как Весельчак совершает нечто, от чего у него защемило сердце — тот медленно, как будто в трансе, протянул руку и сорвал с куста розы последний почти увядший цветок. А потом, вернувшись на скамейку, сел и начал медленно, один за другим, обрывать лепестки цветка. Он не бросал их на землю, а складывал аккуратной стопочкой на коленях. В этом жесте чувствовалась не детская беззаботность, а какая-то бесконечная тоска. Ворчун не выдержал. Он развернулся и ушел прочь. Прямиком в шахту, в самый дальний забой, подальше от посторонних глаз. И там в кромешной темноте и тишине, нарушаемой лишь его собственным прерывистым дыханием, он наконец позволил себе сломаться. Ворчун не рыдал, но его тело сотрясала болезненная мелкая дрожь. Он бился головой о холодную каменную стену, словно пытаясь выбить из себя ту боль, которую причинил другому. Он не мог определить, сколько прошло времени. Он сидел на холодном полу, обхватив голову руками, когда услышал осторожные шаги. В луче шахтерского фонаря мелькнули синие башмаки. Это был Умник. Он не произнес ни слова, когда поровнялся с Ворчуном. Он просто стоял и смотрел на него. — Он обрывает лепестки, — хрипло выдавил Ворчун. — Сидит и обрывает. Я его окончательно добил, Умник. Прежде чем что-либо сказать, Умник помолчал, и в тишине забоя его голос прозвучал неожиданно громко. — Нет. Тот, кого бы ты окончательно добил, сидел бы и смотрел в стену. А тот, кто просто обрывает лепестки, уже начал чувствовать. Ему больно, но он чувствует. — Что же мне делать? — это был уже не вопрос, а стон. — Он сказал уйти. Я ушел. И от этого не легче. — Он попросил тебе уйти, потому что твое присутствие причиняет ему боль, — без тени злобы, но с явной безжалостью сказал Умник. — Но он не сказал, что не видит того, что ты делаешь. Он видит, что ты починил скамейку. Видит, что ты не сбежал от ответственности. Запомни, ты должен стать для него не тенью, которая прячется, а скалой, способной выдержать на себе любой его удар и промолчать. Даже если он никогда больше не заговорит с тобой, ты должен проявить выдержку. Суть не в том, чтобы он поправился, а в том, чтобы ты выдержал это молчание. Чтобы ты стал для него тем, на кого можно положиться, даже если он больше никогда не попросит у тебя помощи. Умник развернулся и ушел, оставив Ворчуна одного в темноте с невыносимой тяжестью надежды, которая была страшнее отчаяния. На следующий день королева Грация поручила гномам помочь лорду Чопорсону провести в замке глобальную уборку. Вся команда разделилась по парам. Ворчун вызвался работать с Весельчаком, и их «распределили» в старую картографическую мастерскую, расположенную в западном крыле замка. Она представляла собой комнату, заваленную свитками, пожелтевшими картами и рассыпающимися от времени глобусами. Работа была сложной, пыльной и требовала предельной аккуратности. Они, разделенные грудой рулонов и пергамента, работали, не глядя друг на друга. Ворчун, насколько позволял ему его рост, сдирал паутину с дубовых стеллажей, Весельчак осторожно разбирал хрупкие свитки и смахивал с них пыль тряпкой. Воздух был густым от запаха старой бумаги, воска и пыли. В этой тишине Ворчун особенно остро ощущал отсутствие привычного фона — ни единой строчки из импровизированных песен, ни случайного насвистывания. Раньше это вечное музыкальное сопровождение раздражало его, казалось назойливым шумом, мешающим концентрации. Теперь же эта тишина звенела в ушах навязчивым гулом, и он ловил себя на том, что прислушивается к каждому скрипу двери или шагу в коридоре, бессознательно надеясь уловить знакомые мелодичные интонации. Ворчун заметил краем глаза, как Весельчак остановился перед маленьким, забытым в углу подсвечником в виде яблони, куда вместо свечей были вставлены засохшие бутоны. Он тронул один из них, и хрупкий лепесток осыпался ему на ладонь. Потом Весельчак медленно пересек комнату, чтобы взять чистую ткань для протирки. И, проходя мимо, он, не глядя, бросил на рабочий стол Ворчуна, прямо на развернутую пожелтевшую от времени карту с зияющими прорехами, ту самую, аккуратную стопочку обрывков лепестков, которую так старательно выкладывал у себя на коленях накануне. Это был знак. Немое признание: «Я вижу, что ты здесь. Я вижу твой труд». Не поднимая глаз, Ворчун медленно провел ладонью по морщинке на карте рядом с рассыпавшимися лепестками, словно принимая это немое послание.