За все надо платить

Тишина, наступившая после его шага, длилась всего одно короткое, но вместе с этим вечное мгновение. Вместо ожидаемого стремительного падения и удара — резкий, болезненный толчок и ослепляющая боль в ноге и где-то выше груди. Весельчак грубо упал на уступ каньона. Воздух вырвался из его легких со стоном, сознание помутнело от шока и боли. Гном провалился в беспамятство... Тем временем Чихун, которого совесть замучила за свое неучастие в этой истории и вид абсолютно раздавленного друга, покинувшего дом не так давно, не выдержал и пошел на его поиски. Он обыскал весь Приколивуд, опросил каждого встречного жителя, и, сопоставив все подсказки, незамедлительно направился в каньон Эхо. Его зоркие глаза, привыкшие высматривать блеск кристаллов в темноте шахты, быстро нашли яркое желтое пятно джемпера на невзрачном камне. Полный шока от увиденного, Чихун побежал домой за остальными. Вскоре весь отряд был на месте. Лицо Умника не выражало ничего, кроме холодного сосредоточения, которое требовала оценка сложившейся ситуации. Команды им отдавались тихо и четко. Они аккуратно с помощью веревок и собственной силы спустились к уступу. Простачок, сжавшись от вида крови, поддерживал голову Весельчака, Чихун и Скромник соорудили из принесенных материалов, взятых из дома наспех, импровичные носилки. Ворчун делал все молча. Его же лицо ничего не выражало в тот момент. Он боялся даже вздохнуть, не то что прикоснуться к Весельчаку, как будто его прикосновение могло добить того, кого он уже чуть не убил. Он лишь дрожащими руками механически выполнял указания Умника. Они доставили Весельчака прямиком в замок. Лучшие лекари королевства были вызваны по приказу королевы Грации. Даже Чопорсон, обычно не питавший симпатии к гномам, выражал беспокойство и предлагал посильную помощь. Физические травмы оказались, к счастью, не смертельными: сломанная ключица, вывихнутая лодыжка, ссадины, ушибы и глубокий шок. Его положили в специально отведённую королевой комнату, и Весельчак, придя в себя, не проронил ни слова. Он просто лежал и смотрел в потолок, и это молчание было страшнее любых слез. Дом гномов погрузился в гнетущую тишину. Гитара Весельчака так и валялась в том самом месте, куда ее в порыве одержимости и страсти откинул Ворчун. Никто за все это время не проронил ни слова. На третий день Умник не выдержал. Он пригласил Ворчуна в свою мастерскую. Как только он вошел, Док запер дверь, лишая скептика единственного пути отступления. Умник, не говоря ни слова, просто смотрел на него. Его взгляд, обычно полный любопытства, сейчас был тяжелым и неумолимым. — Говори, — тихо произнес он. — что ты натворил? Что произошло в тот день, когда мы были в саду? Ворчун попытался было отвертеться от ответа, пробормотать что-то про сыр, но слова застряли в горле. Под тяжестью этого взгляда вся его легенда рассыпалась в прах. Он рассказал все. Сначала отрывисто, сбивчиво, пытаясь оправдаться, потом — рыдая, срывающимся голосом, выкрикивая свою ненависть, свою боль, свое отчаяние, которые вылились в эту чудовищную жестокость. Умник слушал молча. Когда Ворчун закончил, в комнате повисла звенящая тишина. — Ты не выйдешь из этой комнаты, пока не решишь, кто ты, — наконец сказал Умник холодным голосом, — гном или чудовище. С ним перестали разговаривать. За столом ему не передавали еду, просто ставили тарелку напротив. Его присутствие игнорировали. Ворчун понимал причину такого отношения и ничего против не имел. Все же он совершил непоправимое, и должен нести за это самое тяжёлое наказание. Ворчун твердо решил искупить свою вину, и путь искупления начался с малого. Он молча делал всю работу и за себя, и за Весельчака в шахте. Он приносил ему еду в замок, игнорируя поваров, которые кормили пострадавшего по расписанию. Но делал это, не заходя к Весельчаку, а оставлял у двери. Он сидел ночами под дверью его комнаты, не смея войти, просто охраняя его сон. Он отдал Соне весь свой запас сыра со словами: «Бери. Все равно не в радость». Прошли недели. Физически Весельчак поправлялся. Он начал выходить в общую залу, но не улыбался... Прошло некоторое время, ключица срослась, лодыжка перестала простреливать про каждом шаге, лишь напоминала о себе, когда гном совершал неудачный шаг. Однажды вечером Ворчун не выдержал. Он подошел к нему, когда тот один сидел на скамейке перед домом и смотрел на звёзды. Скептик встал на колени перед Весельчаком и поднял на него взгляд, полный раскаяния. — Я не прошу прощения, я не имею права, знаю. Я просто хочу знать, что мне делать. Скажи. И я сделаю. Любое твое слово — закон. Весельчак медленно перевел взгляд с неба на Ворчуна. В его глазах не было ни ненависти, ни страха. Только бесконечная усталость и пустота. — Уйди, — тихо сказал он. — Просто... уйди. Мне не нужно ничего от тебя... Мне больно. Это был настоящий приговор, произнесенный тихим мертвенным голосом. И он был в тысячу раз страшнее чем молчание. Ворчун замер, потом медленно поднялся. Он молча развернулся и ушел в загон к Жизель, забился там в самый темный угол, где бы его никто не увидел. Его долгий путь только начался. И первой ступенью на этом пути стало полное, безоговорочное подчинение воле Весельчака. Даже если эта воля заключалась в его собственном изгнании из сердца того, кого он уничтожил.