Под его чечеткой

— Всегда будь на связи! И не засиживайся допоздна, собьешь себе режим. Целую! Мамы всегда так долго прощаются. Мирон уже не слушал, а просто закрыл за заботливой родительницей дверь и прыснул от смеха. Отец, видимо, из мужской солидарности, утихомирив, попросил ее не докучать еще полчаса долгими нравоучениями практически взрослому сыну. Еще около минуты Мирон слышал их приглушенный разговор (что был весьма комичным, если наблюдать со стороны) и шаги, что с каждым разом становились все тише и тише. Этот уик-энд он проведет, как самостоятельный парень. Никаких ограничений, учебы, а только друзья, девчонки, веселье, музыка и алкоголь. В общем, мечта любого среднестатистического подростка. Даже самые тихие и послушные парни скрывают в себе бунтарей. «В тихом омуте черти водятся» и «раз в год и палка стреляет» — самые подходящие описания для данного случая. Федоров уже пробовал ложкой горячее вино, впитавшее в себя пряность специй из какого-то специального набора для глинтвейна. Гости должны были прийти с минуты на минуту. Так рисковал он впервые, но, благо, знал меру и умел «дернуть стоп-кран», сделав музыку тише или же успокоив пьяных в стельку приятелей. Своеобразной чертой, за которую нельзя было заходить, был исход терпения достаточно приличной соседской пожилой пары. Ведь в Европе даже шумная компания подростков будет отвечать за свои поступки, стоит только нажаловаться на поздние гулянки. Мирон понимал, что потом от родителей ему достанется немало, если он не будет следовать собственному плану «как оторваться и не получить за это по первое число». Инстинкт самосохранения работал исправно. Гости вошли в дом и сразу прошли на кухню. Мирон, как истинная хозяюшка, сервировал стол. Расставлял то, что сам приготовил, и то, что смогла принести весьма разношерстная компания. Две девушки выглядели весьма и весьма типично для подобного события: капроновые колготки, короткие юбки и чрезмерно насыщенно-красные губы, румяна — в тон губам. Йонас не сдержал якобы дружеской шутки, сравнив их с типичными русскими красавицами, на что Грета лишь закатила глаза, а вот светловолосая Эмма действительно обиделась. Они принесли слабоалкогольные напитки вроде блейзера, и, понятное дело, никто их пить не будет хотя бы потому, что напитки чисто бабские. Другое дело, что кое-кого может и свалить от двух таких выпитых ядовито-розовых баночек, но этот кое-кто ни в коем случае не признается в вышеописанном факте. Крису уже восемнадцать, и поэтому он принес напитки посерьезнее. Эдди взял свою акустическую гитару, а еще запасные струны к ней (хотя неясно зачем), ведь считает, что если знает пару аккордов и обладает каким-никаким, а умением петь, то все девушки вмиг начнут вешаться ему на шею. Гомон, смех, достаточно колкие шутки и странные темы для разговора. — Ну что, не хотите согреться? — предложил Мирон, разливая по чашкам немного остывший глинтвейн. Если вначале кто-то и хотел придраться ко вкусу, то после пяти-шести глотков все расслабились, и беседа пошла проще. А вскоре все перебрались в гостиную. Эдди пьяно улыбался, в одной руке неся гитару, а в другой держа кружку со смесью из пары глотков недопитого глинтвейна, той самой адской выпивки из ядовито-розовой баночки и еще чего-то, вроде бы, сока. Он уселся на мягкий диван, залпом допил нечто противное, отставил чашку и начал наигрывать единственный перебор, который знал. Металлические струны поддавались не слишком умелым пальцам, и Эд добился нужного эффекта: Грета пыталась смотреть скептически, но во взгляде порой мелькала и заинтересованность. Но интерес быстро угас, когда улыбающийся хозяин квартиры (уже, кстати, неплохо подвыпивший) предложил интересное занятие. — Ты че, серьезно? — спросил не до конца сломанный голос. — Миро, тебе явно неплохо градус в голову ударил. Какие демоны? Ты по телеку чего пересмотрел? — Охотников за приведениями, — подхватил более низкий голос Криса. Все дружно посмеялись, но вскоре в комнату снова вошел Мирон, держа в руке небольшую распечатку. На ней действительно была написана инструкция по вызову демона желаний. Шесть штук свечей пришлось искать по всему дому, шесть иголок найти было проще, ну, а такое же количество листов можно было спокойно вырвать из тетради по биологии. Эдди подкинул зажигалку, и Федоров ловко поймал ее, зажигая каждую свечу. Все они были разных размеров: одна, например, была вообще декоративной, только вот подаренной настолько давно, что никто и не вспомнит о ее существовании и, тем более, о пропаже. Атмосфера нисколько не нагнетала, да и это было невозможным: одна из свечей была ароматической. Каждый был занят своим делом: Грета рисовала аккуратные кресты, Крис сжигал лист за листом и выводил пальцем круг из пепла, обводя им свечу на специальной подставочке. Мирона сейчас не слишком волновал процесс уборки — отмоет паркет от пепла и воска завтра, а пустые бутылки вынесут с мусором направляющиеся домой друзья. Легонько щелкнул выключатель, и гостиная погрузилась в полумрак. Большинство из присутствующих не было настроено серьезно. Федоров присел на корточки, приподнял бровь в своей привычной манере, окидывая немного расфокусированным от алкоголя взглядом комнату. — Ни у кого нет особенного желания? — обратился к друзьям Мирон. — Ну, разве что переспать с Эммой, — заливисто рассмеялся Крис, подсаживаясь к девушке. Та отсела, говоря, что он отвратителен. Дело чуть ли не дошло до шуточной драки, но Мирон грозно свел брови к переносице и шикнул. В несколько заходов Мирон гасил свечи, и перед тем, как задуть последнюю, тихо проговорил: — Раз уж не участвуете, то хотя бы не мешайте. — Парень нагнулся и с силой подул на последнюю горящую свечку. В комнате стало темно хоть глаз выколи, и в этой тьме затихла даже веселая компания: все с любопытством прислушивались к звукам. На улице залаяла собака, но вскоре ее лай обратился в скулеж, а затем и вовсе исчез. Федоров четко чеканил каждое слово, стараясь не запинаться: — Кровь моя обещает, — говорил он громко, поставленным голосом, даже, можно сказать, вдохновленно, — дать тебе свободу. За мгновения мертвой тишины кровь успела несколько раз разойтись от сердца по венам. Мирону показалось, что кто-то беззвучно вошел в комнату, и на миг он приоткрыл глаза. Темно. Не видно даже очертаний картины, висящей на стене. Тихо-тихо заскрипел паркет, затекли ноги. Стало неприятно стоять словно бы на мелких иголочках. От волнения пересохло во рту и нарушилось кровообращение. Кажется, был слышен стук сердца Мирона. Кровь зашумела в ушах, но он мусолил в голове вопрос, медитировал и будто погружался в дзен. От напряжения неудавшегося черного мага колотило. Внезапно он почувствовал сзади себя тепло. «Неужели Анаки не такой холодный? Неужели от него исходит жар?» — Федоров напрягся и снова мысленно повторил вопрос, что его так долго мучал: «Смогу ли я найти самого важного для себя человека?» «ДА». Раздался крик, но уже наяву. Федоров грубо оттолкнул от себя пристроившегося сзади Эда, что дышал ему в спину, одаряя теплом. Тот громко смеялся и практически плакал от пробравшего его веселья. Значит, Мирон не слышал голоса у себя в голове. Но как Эд мог подловить настолько нужный момент и крикнуть заветное подтверждение? Что ж, в данный момент это было не столь важно. Мирону хотелось поколотить идиота-друга и он навалился сверху, замахиваясь. Пьяные подростковые драки — то еще зрелище. Кто-то из остальных друзей включил свет, и Грета сделала на новенькую раскладушку пару памятных фотографий. Куда больше пользы и веселья принес бы просмотр фильма. Ребята наверстывали упущенное, как только улеглись все страсти и пропал даже намек на конфликт или обиду.

***

Утро встречало сильной головной болью и тошнотой, но со временем симптомы похмелья лишь прибавят обороты. В воздухе витал приторно-сладкий запах перегара. Мирон потер глаза, сел на постели и зажмурился от звона в ушах. Если ему настолько хреново, что значило: вчерашний вечер прошел на «отлично». Настолько тяжело подниматься с постели и вставать на ноги было только с температурой под сорок градусов. Федорову до такой степени не хотелось открывать глаза, что он, жмурясь, брел на кухню, чтобы выпить хотя бы глоток воды. Сушняк был сильнее астении, и Мирон, собрав всю силу воли в кулак, поднял бутыль с водой. Стараясь не разлить на себя воду, он жадно делал большие глотки, чуть ли не давился и пил, пил, пил. Немного все-таки пролилось, и на серой футболке появилась пара темных мокрых пятен. Мирон напоминал животное, пришедшее на водопой. Никакой львиной грациозности, лишь животный инстинкт. С каждым глотком кадык чуть двигался вверх, а плечи подрагивали. Мало кого могло возбудить такое зрелище, но вот заворожить — запросто. Федоров был неким воплощением желания утолить жажду. Он в буквальном смысле не мог остановиться. Животное, пришедшее на водопой в период засухи, по правилам джунглей трогать нельзя, даже несмотря на вражду. Кое-кто, на чье присутствие на кухне Мирон не обратил никакого внимания, знал этот закон и, более того, его не нарушал. Но как только юноша вернул с громким стуком бутыль на место и поднял взгляд, сквозь прищуренные глаза оглядывая комнату, между ними сократилась дистанция до самого минимума. Перехватило дыхание. Мирон почувствовал леденящий холод. Его желудок сжался, а лицо побледнело. Шумное дыхание и хрипы мешались с мертвой тишиной кухни, словно выпитая вода разбавляла алкоголь внутри. Темные глаза уставились прямо на него. Их темнота все сильнее и сильнее сгущалась, заставляя дрожать. Белое, как лист бумаги лицо контрастировало с песьими глазами. Бордово-красные зрачки бегали туда-сюда. За жертвой наблюдали долго. Испачканный в чем-то противном рот обнажил в перекошенной улыбке, напоминающей звериный оскал, кривые зубы и острые клыки. На него смотрела сама темнота, навевая холод. В горле даже после такого количества выпитой воды пересохло, и вместо крика вырвался какой-то неясный и тихий хрип, сменившийся кашлем. Сознание окончательно помутнело, и Мирон, не в силах устоять на ногах, потерял сознание, с грохотом завалившись на пол.