Под его чечеткой

Мирону часто приходилось попадать в разного рода интересные ситуации. Некоторые он вспоминал, смеясь: не пускать малолеток в школьный туалет с несколькими друзьями-старшеклассниками было тем еще развлечением. Но некоторые Федоров вспоминает с ужасом, сильным недоумением и непреоборимым желанием стереть этот момент из своей памяти, не имея возможности возобновить. Все равно, что вырвать одну страницу из огромной книги. Он до сих пор не может понять, что увидел три недели назад на кухне. Хотя, если честно, он и не горит желанием понимать. В тот вечер Мирон немного засиделся с уроками, а потому, когда у всех соседей уже давно погас свет, в его окне белые занавески все еще приобретали желтоватый оттенок, озаренные тусклым светом торшера. Юноша был одет в застиранную мятую домашнюю футболку, безразмерные спортивные штаны и шерстяные носки. Это один из самых удобных и уютных прикидов, что вообще можно было придумать для дома. Федоров никогда не боялся темноты и даже того, что в ней. Заезженная фраза ничего не могла поменять. Его пугала неизведанность, неосведомленность, но при этом он не спешил становиться сыщиком или охотником за всякой нечистью. Тем более он не собирался становиться священником: еще сеансов изгнаний бесов ему не хватало. Простое любопытство привело его в гостиную к стеллажу, на котором стояло множество печатных изданий. В темноте он нащупал достаточно толстую книгу в качественной обложке. Осторожно взял ее, придерживая остальные фолианты, чтобы в случае сработавшего принципа домино избежать грохота. Тихо-тихо шаркая носками по деревянному полу, Мир направился в свою комнату. Темнота не пугала, не заставляла бесчинствовать, сходить с ума, не влияла, как луна на волка, ведь другой конец длинного коридора слегка, но освещался: сквозь небольшую щель приоткрытой двери просачивался свет. Укутавшись в плед, Мирон, наконец, улегся в постель с предварительно взятой книгой из стеллажа. На обложке готическим шрифтом было выведено название — «Пляска смерти». Мирон лишь усмехнулся, ведь огромным фанатом Кинга он не являлся, но ради общего образования можно было и прочесть. Он увлекся. Перевалило за полночь. Федоров обожал приятное ощущение усталости, когда глаза уже слипаются, голова слегка кружится, но хочется читать еще и еще. Ему нравилось ощущение увлеченности книгой, слогом автора, сюжетом и харизмой персонажей. Наверное, о его режиме заботилось только нестабильное электричество. Или же перегоревшая лампочка в торшере. Свет резко погас, и комната полностью погрузилась во тьму. Мирон пощелкал выключателем, наклонившись всем корпусом и свесив руку вниз, но ничего не изменилось. По коже на руках пробежались мурашки. В комнате повеяло холодом, и Мирон закатил глаза — неужели он забыл закрыть форточку? — А, черт с ней, — вслух прокомментировал он, опустив книгу на пол, возле кровати. Мир настолько хорошо замотался в плед, что не хотелось класть книгу даже на стол. Нельзя, конечно, к литературе проявлять такое неуважение, но что уж тут поделаешь. Федоров сонно зевнул. Раз уж его попытки включить свет все равно не увенчаются успехом, можно и лечь спать. Он осмотрел комнату. В ней явно казалось что-то не так. Очертания в темноте привычны: вот стол, стул, вот стопка книжек и тетрадей на нем, возле шкафа с одеждой батарея, вот пищащая игрушка для собаки перед ней. Взгляд скользит дальше: дверь осталась чуть приоткрытой (Мирон не мог найти в своей памяти момент ее закрытия), а на кровати ближе к его ногам словно бы песий силуэт. Да, знакомая фигура. Федоров улыбается и зовет к себе питомца, но что-то есть в нем непривычное, настораживающее. Животное повернулось и сверкнуло непривычно яркими глазами. Холодный пес резко бросился на его ноги, заставляя Мирона заорать то ли от ужаса, то ли от неожиданности, то ли от холода. Но силуэт вмиг начал видоизменяться: нечто схожее с человеком увеличилось в размерах, пару раз хлопнуло крыльями и своей ледяной рукой с длинными когтями зажало рот, вдавливая своим весом в постель. Мирон лишился дара речи. Пока он не зажмурился, то успел заметить знакомые бордово-красные зрачки. — Не ори. Вкрадчивый хриплый голос шепнул на ухо простую фразу, заставляя Федорова задрожать. Он не был в силах сдвинуться с места и пошевелить хотя бы пальцами на руках. Все словно бы онемело. Шумное и очень горячее дыхание воплощения ночных кошмаров обдавало лицо. Мирон не мог отойти от шока, да если бы и было возможным что-либо сказать, все обратилось бы в простое мычание. — Я представлюсь, — скрипучесть голоса заставляла вставать волоски на руках дыбом, — Шокк. — Из-за неправильного положения зубов и огромных клыков Шокк ужасно шепелявил. Федоров не осмеливался открыть глаза, ведь в таком случае он снова встретится глазами с этим выедающим душу взглядом. Мирон думал, что к утру поседеет, подобно главному герою жуткой повести Гоголя. Его панночка противно-слащавым голосом пожелала ему сладких снов. Сквозь чуть приоткрытые веки парень увидел, как силуэт Шокка плавно слился с тенью от шкафа на стене. Светало. За всю ночь Федоров не сомкнул глаз, время от времени погружаясь в полусонное состояние.