Под его чечеткой

Мирон время от времени поглядывал на часы, перелистывая хрустящие страницы новой книги. Она не потрепана прошлыми владельцами, не исписана какими-то пометками (обязательно затупившимся карандашом), она девственно чиста и невинна, словно молодая монашка. Федоров про себя усмехнулся такому сравнению, совершенно отвлекаясь от сюжета, и богатый язык автора вмиг стал какой-то несуразицей, полной чушью, ведь все слова и фразы слились воедино из-за не сконцентрированного внимания читателя. Он всей душой ненавидел такие моменты, когда из-за собственных размышлений приходилось снова и снова перечитывать написанное в попытках вникнуть в суть, теряя драгоценное время до момента, когда он просто обязан уснуть, иначе утром по причине чрезмерной сонливости все непременно пойдет наперекосяк. Видимо, он довольно давно упустил из вида часы. Так как Мир был перфекционистом и не терпел никаких ошибок или неточностей, то никогда не заканчивал на половине главы. Если знал, что до одиннадцати не успеет осилить еще одну главу, он и не начинал ее, хотя соблазн был. Сейчас же парень зачитался и его взбесило то, что он не успел вложить меж страниц закладку, а свет Шокк уже погасил. — Ну что ты делаешь? — недовольно, но вполголоса проворчал юноша, наклоняясь и включая торшер, — без пяти минут одиннадцать. Я думал, ты никогда не перестанешь опаздывать. Так ты явился заранее? — Мирон даже и не смотрел на собеседника. Его в дрожь бросало каждый чертов раз лишь от одного взгляда темных песьих глаз и анализирующих бегающих красноватых зрачков, как бы он ни пытался привыкнуть. Федоров смирился с недочитанной главой и вложил закладку, уже намереваясь встать и вернуть книгу обратно на полку, но тут свет снова погас и раздался хохот какого-то надменного оттенка. Еще одна попытка не увенчалась успехом. Мирон окончательно сдался и уже было собрался поднимать белый флаг, объявляя в их маленькой войне тайм-аут, как вдруг почувствовал рядом с собой присутствие друга. Поежившись от веявшего от демона холода, Мирон отвернулся к стенке и тяжело выдохнул. — Мир-р-р-р-о-о. — От этого шепота кожа на шее, обожженной дыханием Шокка, стала гусиной, а по ногам пробежались мурашки. — Не хочешь со мной поговорить? — зашипел Шокк на ухо. Федорову осталось лишь перевернуться на спину и безучастно спросить: — Что? Пара глаз устремила свой взгляд прямо на него. Красные светящиеся зрачки забегали, оглядывая свою жертву. Каждый раз, оказываясь в таком неловком и безвыходном положении, Мирону хотелось притвориться мертвым. Часто он задерживал дыхание, словно спасаясь от медведя. Будто бы Шокк мог его обнюхать, прислушаться, присмотреться и оставить в покое уже умершую жертву, так и не успевшую стать его растерзанной заживо добычей. Но такое не прокатит. Из пущи темноты все еще сверкали глаза, а на ближайшем шоссе быстро проехала скорая помощь, чуть ли не оглушая противной сереной. Шокк хмыкнул, усмехнулся, на секунду «скакнув» взглядом к окну. И в этот же миг, когда сирена стихла, Федоров почувствовал тот животный и первобытный страх, как в самый первый раз. Его почти что охватила паника, и сердце застучало, с каждым мощным ударом пытаясь выбить грудную клетку и вырваться. Неужели тот самый день настал, и шесть лет — глупая байка? Неужели демоническая пунктуальность настолько играет не в пользу глупо рискнувшего жизнью человечишки? — Не в этот раз, Миро, — с долей насмешки произнес демон, — не в этот раз. Он читал Мирона, как раскрытую книгу. Язык тела подсказывал, что он боится смерти и боится того самого дня. Это вызывало смех. Глупый мальчишка ведь знал, что накличет беду. Положение начинало смущать все больше и больше. Шокк нависал сверху, дышал в шею, не давая пошевелиться. Мирон застыл, чувствуя, как холод от расположившегося над ним тела сменяется теплом, а после и жаром. Градус накалялся с каждой секундой, и дышать становилось все тяжелее и тяжелее. И без того горячее дыхание Шокка вполне могло оставить несильный ожог на нежной коже шеи, но Федоров не мог попросить элементарного — отстраниться, ведь говорить он не мог и не хотел. Раскаленнее тела только его губы. Он целовал невесомо, но ощутимо, мешая дышать и думать. Мирон в удивлении приоткрыл рот, этим играя демону на руку: он без зазрения совести (которой у него и быть не могло) сминал чувственные губы забитого в угол зверька, насыщаясь. Рогатый зловеще ухмыльнулся в поцелуе, как только получил неуверенный, но искренний ответ. Миро не рискнул водить языком по кромке зубов, иначе бы безнадежно поцарапал свой язык об острые клыки. Но вот Шокка не стесняло в этой ситуации ровным счетом ничего. Он углубил поцелуй, змеиным раздвоенным языком исследуя человеческую полость рта. Мирон постарался оттолкнуть его, получилось очень несмело и робко, но демон дал ему время на небольшую передышку, подцепляя острым когтем ткань тонкой домашней футболки и оставляя небольшую засечку. Можно было свалить на неподстриженные когти домашней собаки, ведь в каком-то смысле засечку и оставил пес. Задрав футболку на Федорове вверх, Шокк, словно паук-шелкопряд подушечками пальцев мягко поводил по оголенному некрепкому торсу. Его одолевали жуткие мысли, и животные инстинкты практически брали верх. Стоило немного перестараться, покрепче вонзить чуть царапающие коготки, и из ласково-игривой кошачьей хватка резко становилась львиной. Шокк запросто мог вонзить свои когти в открытую грудную клетку, проломить ее одним ударом, схватить это хрупкое создание и переломать кости, выбить из Мирона всю жизнь, но почему-то он этого не делал. В его руках были ломкость и хлипкость. Стоило пережать, и из тела юноши вышла бы жизнь. Этот символизм и власть над чужою жизнью делали его удовлетворенным. Шокк насыщался одним лишь осознанием власти над другим существом. Мирон зависел от него, Мирон побаивался, думал о том, что стоит ему оступиться, то попадет в цепкие лапы и будет сразу растерзан. Он прав. Жгучее и сбивчивое дыхание обжигало плечи, а клыки на пару миллиметров прошли под кожу и больно-больно вонзились, заставляя заскрипеть зубами. Федоров был насекомым, что попало в крепкую паутину без возможности выбраться. Но он позволил себе забыть об этом, отвлеченный ощущениями, он хрипел и сдерживал рвущиеся стоны. Его мучили чередованием мягких и кротких касаний со вдавливанием раскаленным телом в постель, умопомрачительными контрастами и граничащими с нежностью опасными ощущениями. Мирон взмолился, обнимая ногами узкие бедра Шокка. Тем же временем демон приспустил домашние просторные штаны и сжал в огромных ладонях человеческие бедра. Миро поддался, приподнимая поясницу. На долю секунды они очутились в полной темноте. Шокк увлекся, от немыслимого удовольствия прикрывая глаза и пряча за темными веками светящуюся красным цветом бездну. Добыча прямо в его руках. Добыча поддается, льнет к его далеко неласковым рукам, пусть и дыша тяжело и чуть слышно. Его добыча жива, и ее сердце бьется отчаянной птичкой в клетке. На ягодицах Шокк оставил пару неглубоких царапин. Федоров вдохнул настолько глубоко, что заболело в солнечном сплетении. Впуская Шокка в себя, Мирон знал, что обратной дороги не будет. Это очередной заключенный контракт, и если в прошлый раз неудавшийся демонолог-любитель впустил потустороннее в свое сознание, то в этот момент он впустил инородное в свое тело. Шокк овладел им. Демон вогнал член в сухую узкую глубину настолько быстро, что Мирон не успел опомниться, а только заскулил от боли и замер, не дыша. В который раз пара сверкающих глаз уставилась прямо на него, а губы заткнули рот влажным и смазанным поцелуем. Движения были самыми рваными, и Мирону стало плохо. Ноги свело от судороги — он перестал чувствовать их. С разумом же уже давно даже не пытался совладать, остатки осознания происходящего выходили ежесекундно, пока его не охватила предкульминационная горячка. Жутко лихорадило, живот ныл от выброса адреналина, а от паха по ногам вниз расходилась волнами сладкая нега. Ему на ухо что-то тихо шепнули. Раскаленный и все еще не отдышавшийся демон пару раз громко хлопнул крыльями, и только потом позволил себе буквально упасть рядом на мягкую поверхность застеленного прохладной простыней дивана. — Спи спокойно, Миро.