Под его чечеткой

Ничто не забыто. Каждый год Мирон считал дни до страшной даты, ведь знал, что по его душу обязательно придут. Всю ночь напролет он молился, пусть в другие дни года был абсолютно равнодушен и к богу, и к религии, и к мистике, и к демонологии. Его молитвы были услышаны, но далеко не богом. В Аду он стал посмешищем, и Шокк смеялся громче всех. Именно он этим утром окончательно покончит с некогда своим Миро и сможет полакомиться его душонкой. Когда на часах стрелки показали ровно четыре утра, Федоров вздохнул с облегчением. Его должны были настигнуть по неточным расчетам еще часа в три, а то и раньше, но в небольшой квартире одного из самых опасных районов Лондона было тихо, спокойно, пусть парень и безумно тревожился. Со спокойной душой перед несколькими часами сна можно было принять душ и пойти вздремнуть часик, а то и два. Это еще никому не вредило. Он чувствовал, как с каплями воды с тела смывается усталость и тяжелые мысли. Закрепив полотенце на узких бедрах, Мирон вышел из ванной и побрел в спальню. Во всех комнатах было настолько тихо, что он слышал лишь тиканье часов да свои собственные шаги и дыхание. На секунду Федоров решил поднять взгляд. И замер на месте, дрожа. Этого не может быть. Это ведь простой плод воображения, разыгравшаяся фантазия или сбитый режим принятия медикаментов. Прямо на расстоянии вытянутой руки стоял он. Бело-серое утреннее небо освещало его сзади. Высокая фигура, расправленные черные крылья, бледное лицо и нахальная улыбка. А также глаза, что пожирали его. Бордовые светящиеся зрачки бегали вверх-вниз, вправо-влево, оглядывая сначала небогатый интерьер комнаты, а затем и его самого. Мирон отшатнулся и отступил назад. Пара широких шагов, и между ними не оказалось никакой дистанции. — Миро. — Расхохотался демон, припирая его к стене своими ледяными руками. — Ты ведь знал, что за добро не платят злом. Мерзкий мальчишка, думал, что сможешь перехитрить меня? Ты перехитрил самого себя, так что не дергайся. Тебя никто… — Он приблизился к уху Мирона и обдал сбивчивым дыханием животного. — Никто, — повторил, — не услышит. Федоров нервно сглотнул и умоляюще посмотрел в глаза Шокка. Если раньше там можно было увидеть хоть толику сострадания, желания помочь, то сейчас они сверкали алеющим пламенем, а демонические искорки так и мелькали в ярких зрачках. В Шокке не осталось ни единого человеческого аспекта, чувства, все повадки и правила забылись, и Мирон без сомнения знал, перед ним сейчас стоял даже не давнишний друг или первая настоящая любовь, а просто выходец из другого мира. Зверь — и никак иначе — что скоро полакомится его душой. — Шокк, пожалуйста, — взмолился Мирон. Он напоминал овцу в лапах серого волка. Шокк лишь в очередной раз расхохотался, облизнулся и резко развернул его лицом к стене. Он сорвал полотенце с бедер и буквально на сухую вошел в неразработанную глубину, разрывая нежную кожу. Мирон взвыл и попытался вырваться из цепкой хватки, но все его попытки сошли на «нет». Шокк схватил его волосы на загривке и пару раз, регулируя силу, ударил головой о стену. — Если ты издашь еще хотя бы звук, я найду способ убить тебя поизощреннее, сука! Еще один удар, и все, что делал Мирон, так это только время от времени скулил. Его разрывали изнутри, и по щекам от невыносимой боли текли слезы. Капли крови стекали по внутренней стороне бедра, Мирон не мог увернуться или хоть как-то поменять положение. Но дальше — только хуже. Острые когти впились в нежные плечи, и кровь начала стекать и по спине, и по груди. Одному только богу было известно, почему Федоров до сих пор не умер от болевого шока. Каждое движение было настолько зверски грубым, что Мирон начал выть. Через пять минут пыток голос был уже сорван, и он хрипел, умолял Шокка остановиться, одуматься, перестать и вспомнить, кем друг для друга они были. Обезумевший от внезапной вспышки ярости, демон ничего не слушал, а только вбивал несчастное ослабевшее тело в стену. Истерзанная спина, грудь, расцарапанные в мясо ключицы. Жалкое зрелище. Обида нагнеталась с каждым чертовым движением. Он вымещал абсолютно всю злость, что накопилась за эти долгие пять лет. Этот удар — за молитвы, прочтенные в ту ночь, этот удар — за обожженную руку, этот удар — за все муки, что он провел с низшими из низших в Аду. Очередной удар, и изувеченное тело Мирона буквально вколотилось в твердую стену. Резкий разворот. Шокк вцепился в его бедра и расцарапал одно из немногих оставшихся живых мест. Если бы была возможность остаться покалеченным, но живым, уродливые шрамы каждый раз напоминали бы о жестокой мести. Шокк со всей силы (буквально до победного хруста ребер) вжал в себя несчастную жертву, а после, словно в наваждении кинул ее на пол, с силой ломая позвоночник. Мирон давно ничего не воспринимал. Ему не была страшна адская физическая боль, многочисленные переломы. Он перестал бояться. Последний раз он выдохнул еще в смертельно-крепких объятиях демона, что бесчувственно осквернил и надругался над его молодым телом. Теперь он лежал на полу, истекал кровью и был неподвижным. Все еще теплый труп. С глаз Шокка словно бы пропала пелена. Будто бы в него самого вселилось нечто и заставило настолько жестоко покончить с когда-то любимчиком-смертным. На миг ему стало страшно. Его Миро лежал перед ним на полу. Глубокие порезы на груди, сломанные ребра и позвоночник, почти что вывернутая шея были несовместимы с жизнью. Если какое-то время им управляли злость, обида и сильнейшая ненависть, то сейчас это все исчезло. На безвольное тело падали утренние лучи солнца, и кровь немного поблескивала, как и заплаканные синие-синие глаза, затянутые мутной поволокой. Взгляд застыл, а нежные искусанные в кровь губы были приоткрыты. Без слов Шокк упал на колени и что есть силы обнял человеческое создание, которое он только что настолько безжалостно лишил жизни. Ребра Мирона похрустывали. Их слитые воедино фигуры все ярче освещались сквозь приоткрытые занавески на окне. Светало.