Призрачная красота

Я ненавижу твои лживые губы. Я люблю их настолько, что утопаю.

***

Антон не понимал, что случилось, Антон не понимал, что он делает и что происходит вокруг. Он не слышал ни того, что говорил ему обеспокоенный Сергей, не чувствовал непонятливого взгляда водителя и не чувствовал прикосновения руки Веры к своей. Всё, что его волновало — Арсений, мать его, Сергеевич, что гулял по этому парку, то и дело оглядываясь по сторонам. Он даже не видел Павла, который петлял рядом. Попов был словно цветным пятном, а весь парк — чёрный. Шастун не мог оторвать взгляд, Шастун не знал, что делать. Сбежать? Трусость. Подойти? Тупость. Извиниться? Ебануто. Не извиниться? Плевок в душу человека, который тебе нравится. Что? Нравится? Ему не послышалось? Да и плевать. Отныне Антону плевать. Он нашёл свою маску. Маску, под которой не будет видно его настоящего лица, что скрывает тонну боли и отчаяния. Антона. Больше. Нет. Так как парень сидел около двери, он быстро открыл его и, как в вакууме, ничего не слыша и не видя в этом черным парке, кроме цветного пятнышка, что было такое красивое, нежное и желанное. Которое хотелось обнять, вдохнуть запах сладкого, но не резкого, одеколона и зарыться рукой в мягкие волосы, вечно пахнущие мятой. Но ему стало плевать. Арсений слышал, Арсений заметил и Арсений умер там же, повернувшись к парню, что подошёл сзади. Попов с детства имел некую особенность — он мог считывать эмоции людей по глазам. Пусть человек ему никто, пусть всем кажется, что его взгляд ничего не значит, Арсений точно знал эмоции любого. Наверное, узнав бы кто об этом, счел его за ненормального или экстрасенса, но мужчина не имел никаких способностей, он просто чувствовал людей. И, повернувшись, он встретился с... Не с Антоном. Это был не он, и Арсений это почувствовал. Быстро подставив руку перед Пашей, чтобы тот не напал на Антона, повязав его чем-нибудь, Арс шикнул на него, чтобы тот не двигался и поднял взгляд на Шастуна, встречаясь с зелеными глазами. Самыми прекрасными зелёными глазами, но… Что-то было не то. Не было блеска, не было огня, не было даже маленьких искорок. В них не имелось ничего, за что можно было зацепиться, уловив хоть одну эмоцию. Глаза были таким пустыми, стеклянными и... Не родными. Больше не родными. — А-Антон? — тихо произнёс брюнет, не отрываясь от лица парня. . — А знаете что, Арсений Сергеевич, — бодро начал Шастун, — А шли-ка бы вы нахуй, понятно? Вы мне больше не нужны! Ни ваша помощь, ни вы, никто! Валите из моей жизни навсегда, ясно? Парня трясло. Ноги становились ватными, их трясло так, будто его бьют током не переставая. Ладони потели, голос дрожал, но говорил парень уверено, чтобы не накосячить и тут. Но он уже ошибся в своём решении. — Я больше не хочу видеть вас в своей жизни! Валите, валите, валите! — Антон крикнул последние слова на весь парк, привлекая внимание прохожих. Некоторые останавливались, слушали, смотрели осуждающе, понимающе и волнующими взглядами. Хотели помочь, ударить — но Антону было плевать. Антону. Теперь. Плевать. — Что? — заикнувшись, переспросил Попов. — Что, блять, слышали. Мне не нужна ваша помощь, катитесь к ебеням! Развернувшись на пятках, Антон подошел к, простите, ахуевшему Серёже, который слышал всё от и до, забрал свой рюкзак из его рук, достал сигареты и пошел в неизвестном всем направлении, пытаясь заглушить свои мысли никотином в легких. Но если бы он знал, что главное своё обезболивающее он потерял. Если бы он только мог представить, что сделал только хуже. Если бы он знал, что выбрать маску похуиста — не верное решение. И если бы он только знал, что та дыра в груди, что вчера начала стягиваться, разрастется только больше, то он бы так никогда не сделал.

***

Ты знаешь, с наступленьем темноты Пытаюсь я прикидывать на глаз, Отсчитывая горе от версты, Пространство, разделяющее нас. И цифры как-то сходятся в слова, Откуда приближаются к тебе Смятенье, исходящее от А, Надежда, исходящая от Б. Два путника, зажав по фонарю, Одновременно движутся во тьме, Разлуку умножая на зарю, Хотя бы и не встретившись в уме. 31 мая 1964

Антон привык. Антон привык страдать, привык быть один, привык проводить ночи на улицах Москвы. Он любил бродить по самым неизвестным закоулкам столицы, любил фотографировать самые темные переулки. Он любил эстетику заброшенных и сгоревших домов, любил лай собак, что каждый раз пытались его напугать в мёртвой тишине. Слышались отдалённые карканья ворон на протяжении всей ночи. Чувствовалась вибрация телефона в кармане от разрывающихся звонков. Антон был нужен. Впервые был нужен кому-то, но сам их и отталкивал. Глупый маленький мальчишка, ничего не знающий в своей жизни, кроме названия диагноза в мед.карте, что погубит его этой же ночью, если он не перестанет глупить. Но он не хотел. Он не хотел лечиться. Он хотел умереть от голодного обморока, истощения или от чего ещё, что бывает из-за анорексии. Его знания всё равно были поверхностными по этому поводу. Он забыл обо всём, что его волновало раньше. Но он не забывал об одном — ему плевать. Загрызут собаки? Судьба. Маньяк? Пф. Убьют? Да плевать! Слёз не было, имелась только ноющая боль в грудной клетке и голове. Кажется, никотин заполнил тело юноши полностью. Он хотел позвонить всем, извиниться и спрыгнуть с рядом стоящей девятиэтажки. Это было так просто и это было единственным верным выходом. Жаль, что ему и на это было плевать. Антон не чувствовал жалости к себе, отвращения или ненависти. Он не чувствовал вину и волнение за то, что Арс его никогда не простит. Ему просто больно, и этого было достаточно.

Среди старых обшарпанных серых домов, Мы смогли обрести безмятежность. Я тебе никогда не скажу про любовь. Но храни Моё чертову Нежность.

Антон захотел умереть. Сейчас. И ему на это стало не плевать