Уроки доброты

      От тягостных раздумий и созерцания цыганской плясуньи его не отвлекли ни тяжелые шаги, ни сдавленное мяуканье. В келью постучали — достаточно громко, но почтительно и уважительно, как будто стучавший был человеком весьма робким (впрочем, это предположение было не так уж далеко от истины). Мужчина не ответил, — его бы все равно никто не услышал — подождал с минуту, все же с трудом перевел тяжелый взгляд с обтянутой золотистым корсажем цыганской талии на дверь и раскрыл ее, впуская в келью Квазимодо с корзинкой в руках.       С некоторых пор они возобновили традицию обедать вместе, и если раньше горбун приносил снедь занятому архидьякону и уходил прочь, то теперь он поспешно накрывал обед на стол и осторожно садился напротив Клода, не прикасаясь к еде, пока к ней не приступит священник. Клод Фролло почти не притронулся к тарелке, размышляя о своем, а Квазимодо как всегда ел с аппетитом, соблюдая правила приличия, чтобы, не дай Бог, мастер не подумал о нем ничего дурного.       Внезапное протяжное мяуканье вывело Клода из размышлений. Мужчина насмешливо уставился на горбуна, который, поймав его взгляд, совершенно растерялся и даже перестал жевать.       — Где ты его прячешь? — спросил Клод. Пристально следя за его губами, Квазимодо отложил ложку, молча достал из-за пазухи черный комочек и спрятал в своих больших шероховатых ладонях.       — Простите за это, мастер. — Пробормотал он. — Но я не мог оставить его одного. Я так боялся, что он потеряется.       С этими словами Квазимодо начал ласково, едва ощутимо касаться крохотной головки зверька. Клоду Фролло еще никогда не доводилось видеть приемного сына таким счастливым. Он расплылся в уродливой кривой улыбке, но сколько было в ней нежности, сколько радости и умиротворения! Воистину он напоминал мать, прижимающую ненаглядное дитя к груди, и этой странной, неправильной, какой-то жуткой, но такой трогательной картиной архидьякон невольно залюбовался.       Котенок с благодарностью льнул к ладони — источнику тепла, мяукал и ласкался, отчего единственный глаз Квазимодо заслезился, впрочем, слезинке не суждено было упасть. Клод, не желая прерывать идиллию, незаметно поднялся со стола и вернулся к покинутой цыганке. Она плясала под аплодисменты толпы, скакала из стороны в сторону подобно своей белой козочке, играя с бубном. Пестрые юбки ее развивались, то и дело оголяя стройные ноги, и переливались под лучами Солнца, из-за чего девушка все больше походила на неугомонную стрекозу, сверкающую прозрачными крыльями.       — Это она отдала вам котенка? — прохрипел сбоку Квазимодо, который теперь стоял рядом с мужчиной и тоже наблюдал за цыганкой. Только во взгляде не пылало вожделение — лишь скользило любопытство.       — Да. — Прошелестел архидьякон.       — Какая добрая душа!       — Не то слово.       — Надо ее отблагодарить.       — Не беспокойся об этом — я уже отблагодарил. — «Отменил прошение на арест цыганки»       Этого он, конечно, вслух не произнес.       Цыганка завершила свой последний танец, изящно раскланялась восхищенной толпе и под аплодисменты и блеяние козочки скрылась с Гревской площади, провожаемая тяжёлым взглядом архидьякона.       Клод вздохнул. Увидит он цыганку только завтра.

***

      — Ого, сегодня больше обычного! Умница, Джали, ты сегодня просто умница! — воскликнула Эсмеральда, перебирая полученные монетки. Козочка ласково терлась о ноги хозяйки, и цыганка не могла не ответить «сестричке» на нежность. — Сегодня будем пировать!       Она вообразила себе, как зажарит сочный, свежий, только купленный кусок мяса до хрустящей корочки, с каким наслаждением вгрызётся в него, как он будет таять во рту… в желудке громко заурчало — давно они с Джали не ели нормальной пищи, а гроши, которые они зарабатывают на площади, редко позволяют утолить голод*.       Девушка жадно сглотнула слюну, вскочила, наспех разложила медяки по карманам и бросилась в сторону мясной лавки, хозяин которой к тому времени, кажется, уже сворачивал прилавок. Но едва Эсмеральда свернула в закоулок, где находилась лавка с заветным мясом, как громкие мужские крики заставили ее в испуге юркнуть за угол одного из домов. Цыганка осторожно загнала Джали за собой и, снедаемая присущим ей любопытством, высунула кудрявую чёрную головку из-за угла:       — О, добрейший, добрейший сударь, благодарю вас за вашу щедрость! — кричал молодой светловолосый парнишка, натянуто улыбаясь пухлому мяснику, который яростно пытался выхватить из цепких рук мальчишки кусок колбасы. Молодая цыганка присмотрелась: да ведь это знакомый Клопена! Как там его звали? Кажется, Жак или Жеан — Эсмеральда запамятовала, у ее названного брата имелась такая куча знакомых, что запомнить всех поимённо просто не представлялось возможным!       Но в том, что это был друг Клопена, — какой-то неугомонный богатенький школяр — цыганка не сомневалась. Что же он не поделил с торговцем?       — Молодой сударь, вы в своём уме? — восклицал он. — Я никому не позволю воровать у меня, отдайте-ка мою колбасу немедленно!       — Будет вам, уважаемый! — Жеан улыбался во все зубы, желая умаслить торговца обаянием. Получалось не очень. Вернее, совсем не получалось, как отметила Эсмеральда. — Тем более вот — вот! — гляньте на эту колбасу! Держу пари, она уже не первой свежести, да и откушена не раз!       — Если бы ты ее не кусал, она бы не была откушена, дурень ты эдакий!       — Вот именно! Вот именно, уважаемый! Кому понадобится откушенная палка колбасы, как не бедному-несчастному голодному школяру? Отдайте за даром, что вам стоит, а?       — Вот так наглость! Куда же мы катимся, если молодежь наша настолько обнаглела и обленилась?       — По наклонной плоскости да прямиком в Ад, как любит повторять мне мой дражайший братец. Ну, а что поделать, зато начало весёлое было! Ну же, торговец, уступи несчастному. Клянусь честью, я запомню вашу лавку и всегда, проходя мимо неё, буду с уважением кланяться вашей персоне и вещать о том, какой здесь богатый и прямо-таки королевский товар!       — Нельзя клясться тем, чего у тебя нет, мелкий… — далее последовали такие красноречивые выражения, половина которых повергла Эсмеральду едва ли не в ужас, а другая половина просто была не понята — цыганка (!) пока таких слов попросту не знала.       — … а потом из таких бездарных детей вырастают воры, разбойники, негодяи и проститутки! Ну уж нет, надо выбить из твоей башки эту дурь, и если родители не смогли, то я уж об этом позабочусь! — проскрежетал мясник, и от его тона не только цыганке, но и самому Жеану стало не по себе.       Торговец начал звать стражу.       Теперь уже паника охватила и школяра, и девушку. Весёлое расположение духа разом покинуло парня, и теперь бедняга тщетно пытался высвободить руки из толстых пальцев мясника. А Эсмеральда задумалась: с одной стороны торговец поступает правильно, но с другой…       «Кто знает, какая жизнь у этого Жака (или Жеана)? Воистину только огромному, непостижимому несчастью удалось свести этого беднягу с королем Двора Чудес! Его наказание будет жестоким, да и потом, он же друг Клопена! Нет, я решительно не могу пройти мимо такой беды!»       — Постойте, не надо стражу! — она выпрыгнула из-за угла, подобно кошке, и поспешила к мужчинам. Оба разом взглянули на неё так удивлённо, что цыганка смутилась.       — О чем ты толкуешь, плясунья?       — Я говорю… нет, я прошу вас не звать стражу, сударь!       — Отчего же? — фыркнул мясник. — Этот нахал оттяпал половину палки! — он яростно затряс колбасой.       Цыганка взглянула на колбасу, затем на изумленного парня, затем снова на колбасу, и, сжав губы, неохотно ответила:       — Я заплачу за него, — и так же неохотно принялась вытаскивать из кармана монеты. — Сколько он съел?       И хоть съел Жеан немного (а вовсе не половину палки), торговец, набычившись как индюк, потребовал вдвое больше за причинение неудобств (мужчина уже сворачивал лавочку, когда нагрянуло несчастье в лице Жеана). Перо автора не в силах описать эту картину. С каждой монетой цыганка расставалась, как мать расстается с собственным ребёнком (или как сводник расстается с прибыльными шлюхами; Эсмеральда имела счастье наблюдать эту сцену. То еще зрелище). В итоге из детей у неё остались лишь два ржавеньких су.       Мясник распрощался с ними и скрылся из виду, оставив Эсмеральду наедине с козой и подвыпившим школяром. «На выпивку хватило, на еду — нет, — возмущенно заметила она. — Ох уж эти пьяницы!»       Жеан принялся сыпать благодарностями и раскланиваться спасительнице, да так низко, что чуть не рухнул наземь, если бы не цыганское плечо, на которое вовремя удалось опереться.       — Полагаю, добраться до дому вы не в состоянии, — буркнула Эсмеральда, сдувая с лица кудрявую смоляную прядь, выбившуюся из косы.       — А я и так дома! — жизнерадостно воскликнул парень. — Париж — вот мой дом! Впрочем… — он громко икнул. — Впрочем, мне сейчас необходимо к брату. Идем, цыганочка, со мной! Благодарности — это, конечно, прекрасно, но сытный ужин им не заменить, не правда ли?       — Правда. — Пропыхтела Эсмеральда, почувствовав, что у нее затекает плечо.       — Какая прекрасная понимающая малютка. Ай-да в Собор Богоматери, там я и расплачусь.       — То есть ваш брат… погодите, ваш брат священник?!       — Не просто священник — архидьякон! Умнейший человек, но такой нудный, ты просто не представляешь!       «Его брат — архидьякон Собора Парижской Богоматери?! Тогда почему он ошивается вокруг Клопена? Вокруг короля Двора Чудес?!»       — Сударь, меня не пустят в собор по известным причинам! — воскликнула Эсмеральда, впрочем, особым желанием встретиться с архидьяконом она не пылала.       — Да не волнуйся ты, все будет отлично! Гляди, мы почти дошли.       Девушка перевела взгляд с парня на площадь: действительно, до Собора Богоматери рукой подать.       Через пять минут они стояли напротив собора. И напротив одного из священников. Того самого.       Так это он архидьякон.       Эсмеральда резко отпустила парня, но тот, к счастью, устоял на ногах. Голубые глаза как будто прожигали цыганку насквозь. Эсмеральда оцепенела: то ли от страха, то ли от замешательства. С такой яростью на нее не смотрела даже старая вретишница.       — О-о-о, вот и мой дражайший братец! Познакомься, малютка, — восклицал Жак (или Жеан), пока пошатываясь брел к священнику. Мужчина резко перевел взгляд на незадачливого младшего брата, и Эсмеральде показалось, что он готов был задушить школяра. Впрочем, будучи духовным лицом, застать своего пьяного вдрызг брата в компании уличной плясуньи, да и к тому же цыганки — да и к тому же напротив своего собора! — позорно. Она сама это понимала.       — Брат, сделайте услугу, оплатите малютке за услугу! — парень начал смеяться над собственным каламбуром и, обойдя разъяренного священника, поплелся в собор, оставив их — жутко смущенную неудачной шуткой девушку и мужчину — наедине.       «Ой, он же совсем не то подумает! Я всего лишь выручила беднягу», — подумала цыганка и покраснела еще пуще.       — Ты… — медленно пророкотал мужчина, заставив девушку съежиться и попятиться. Ей хотелось развернуться и убежать с площади так стремительно, как только можно, но этот взгляд будто сковывал. Эсмеральда чувствовала себя так, словно на хрупкие плечи взвалили неподъемный груз. Но было еще что-то.       Архидьякон смотрел на нее так… пораженно, неверяще. Будто она предала его. Подвела. Это ведь тот же самый человек, которому она отдала котенка, верно?       «Нет. Это уже совсем другой человек. Это архидьякон, который ненавидит цыган и бродяг, и ты лишний раз ему об этом напомнила, Эсмеральда», — плясунья выставила перед собой подрагивающие руки, чтобы хоть как-то защититься от неминуемой угрозы. Кажется, если она не предпримет хоть что-нибудь, его пальцы сомкнутся на цыганской шее.       — Это не то, о чем… — начала было Эсмеральда, но огонь в его глазах вспыхнул с новой силой.       — Пошла вон. — Со всем презрением и отвращением, которые сумел наскрести в своей душе, прошипел мужчина. Он запустил длинные пальцы в разрез сутаны и извлек оттуда маленький мешочек. Священник кинул его в ноги цыганки. Мешочек со звоном ударился о каменную кладку, и узелок на нем развязался. Выпали монеты.       — Но…       — Убирайся к чертям!!! — рявкнул он так громко, Эсмеральда подскочила на месте и в ужасе пустилась наутек вместе со своей козочкой.       Мешочек с высыпанными деньгами остался лежать на земле.