собирая осколки

      Двадцать три.       Двадцать четыре.       Двадцать пять.       Свесив голову с кровати, Юнги лежит, прислушиваясь к разбивающимся о дно раковины каплям воды. Сквозь громкие разговоры соседей за стеной, нескончаемый поток слов из работающего телевизора этажом ниже. Среди лишних звуков, он пытается выделить один – надоедливый, приевшийся, но единственный, что его сейчас интересует, что теряется еще где-то в соседней комнате.       Кажется, вчера Чимин приходил, долго стучал в дверь, звонил, требовал открыть, но Мин сделал вид, что его дома нет. Для себя он давно решил, что его нет. Ни дома, ни в жизни Хосока.       Хосок.       Сегодня с утра Намджун написал, что Хоби прилетает из Японии, но Юнги не ответил ничем. Его апатия будто съела последние чувства, что он выставлял напоказ, все кончилось. В душе он по-прежнему скучает, мечтает вернуть время вспять, но все это граничит со здравым смыслом, закинутым в каморку сознания: у него не получится.       Извещение о новом сообщении заставляет скривить губы и поднять голову. Тяжело. Кажется, вся кровь из организма прилила именно к этой части тела.       Джун 14:53 Он тоже выглядит уставшим. И хоть говорит, что отдохнул у родителей, я думаю, что пиздит он все.       Юнги благодарит эту волшебную функцию айфона, позволяющую читать сообщение, даже не открывая его. Смысла нет. И что дальше? Ясное дело, Хосоку тоже плохо, он пережил сильное предательство. Или до сих пор переживает. Блять, что?       Джун 14:55 Ты знаешь, что я был против каких-либо твоих действий по отношению к нему. Но вижу его состояние и…       Джун 14:55 Блять, вы должны с ним поговорить, Юнги.       Конечно, должны, как же. Сколько уже прошло? Месяц, два? Мин отпустил свою любовь совсем без слов, дав волю обиженному, оскорбленному и раздавленному Хосоку делать все, что тому угодно.       Будто обухом по голове.       А ведь он мог сделать с собой что-то? Да нет, это ведь его Хосок. Теперь уже, конечно, не совсем его, но Юн знает того слишком хорошо, чтобы думать, что Чон способен причинить себе вред. Кому-то – да, но не себе или своим близким.       Слишком много мыслей, волнение друга подвигло извилины мозга начать свою работу, но все закончилось слишком быстро.       Надежда. Зачем надеяться на лучшее, если ты заведомо настроен пессимистично? Только глупцы теплят надежду, когда налицо очевиден провал.       Джун 14:08 Я знаю, что ты это прочитал. И я знаю, что ты думаешь на этот счет. Я что-нибудь придумаю, вот только Джин куда-то повез его. Может, в магазин или кафе. Я пока на работе, а ты приведи себя в порядок.       За что Юнги такой друг?       В груди что-то щелкает, Мин пялится в одну точку, а мысли его роятся в голове, сбиваясь в кучу. Кажется, одним огромным комом они подступают к горлу. Юнги сглатывает, пытаясь перестать думать, но чувствует, как по щеке течет слеза.       Блять, ну сколько можно.       Какой же он долбоеб, все это время, думая только о себе, Юнги не замечал совсем, как Намджун – единственный по-настоящему верный друг – заботился о нем. Вытаскивал из дома, когда было максимально хуево, звонил, писал, волновался. Черт возьми, да он единственный, кто вывозил на себе все закидоны Мина. И вот сейчас… Может было бы лучше сразу отказаться?       Дома не так холодно, но мокрые дорожки слез заставляют поежиться. Юнги ладонями их вытирает и задумчиво проводит двумя пальцами по губам. «Приведи себя в порядок?» Огрубевшая кожа подушечек пальцев цепляется за легкую щетину на подбородке. Так вот что имел в виду Намджун.       С трудом поднявшись с кровати, он, покачиваясь, направляется в сторону выхода из комнаты. Все-таки, еда – это жизнь, а Юнги во рту и крошки не держал уже несколько дней. Стоит только умыть лицо холодной водой, как остатки сознания постепенно возвращаются в голову. Именно то, что нужно. Давно пора было. Парень достает из настенного шкафчика бритву, смотрит на нее несколько секунд, а после все же использует ее по назначению.       Заканчивая процедуру, Мин слышит трель дверного звонка, чувствует что-то неладное, но все равно выходит из ванной, вытирая остатки пены для бритья с лица полотенцем.       Солнце.       - На свиданку собираешься? – сходу начинает Хосок, и фирменная улыбка его не выглядит убедительной, в ней читается какая-то грусть.       - Ты… Что ты здесь…       Руки опускаются, Юнги не был готов к таким поворотам, ну кто бы мог подумать, что Хосок сам придет? Что делать? Что говорить? Тело охватывает паника, Мин молчит, растерянно уставившись на рыжего, а тот шумно сглатывает и продолжает:       - Пустишь? – говорит он. – Я забыл у тебя кое-что.       Брюнет запинается о свою же ногу, но с горем пополам отходит в сторону, пропуская гостя (?) внутрь, следит за каждым его движением, будто боится, что тот сейчас схватит ножницы с полочки и проткнет Юнги горло. А что? Или, может, это и не по-настоящему все, и Юнги лежит сейчас где-то на квартире корешей-наркоманов в луже собственной блевотины.       А что?       - А, что? – переспрашивает Юнги. Кажется, Хосок что-то говорил.       Рыжий направляется в спальню, и хозяин квартиры, будто собачка, идет следом.       - Я забыл у тебя свой подарок.       Дверца встроенного в стену шкафа отъезжает в сторону, и Чону приходится сесть на колени, чтобы достать с самой нижней полки коробку небольшого размера. Оберточная бумага в некоторых местах помята, а картинка потерта, но в целом вещь осталась нетронута. Юнги готов поклясться, что их сердца бились в унисон, как только рыжий достал подарок. Сердца синхронно пропускали удары.       Хосок поднимается с колен, держа в руках коробку, вздыхает глубоко и взгляд на Мина поднимает.       - Ты ведь мне его дарил, - снова эта натянутая улыбка. – Хочу лично выбросить.       Юнги сглатывает, глаза его направлены на любимые до сих пор руки с тонкими запястьями, длинными пальцами, и кожа на них, как обычно, очень сухая, что понятно даже без прикосновений. Он поднимает голову выше, смотрит на Чона и ему безумно хочется того ударить. Из этого рыжего вышел бы самый хуевый актер в мире.       - Давай поговорим, Хосок, - как-то жалобно просит Юнги, а видя, как смутился рыжий, добавляет: - пожалуйста.       - Не думаю, что это хорошая идея.       Улыбка давно сползла с лица. Хосок отводит взгляд в сторону, стараясь не показывать свое волнение, и пытается пройти мимо Юнги, когда тот берет его за предплечье, останавливая.       - Не уходи, умоляю. Мне плохо без тебя, Хоби. – Голос подрагивает от волнения и страха. – Я только те…       - Ты ведь знал, что они все пользовались мной. – Чон стоит боком к Мину, но на лице его, кажется, совсем нет эмоций. – Изменяли мне: кто в открытую, а кто тайком. Ты ведь знал, что это для меня слишком больно.       Он одергивает руку, скидывая с предплечья ладонь Юнги, но тот не отступает: хватает за запястье, да так резко, что рыжий роняет свой подарок, а потом с возмущением смотрит, прожигая взглядом, и пытается высвободиться.       - Я люблю тебя, - говорит Мин, и с каждым словом сердце его будто освобождается от глубоко загнутых в него иголок. – Только тебя, Хосок. И я знаю, что тебе тяжело с этим смириться, я тот еще кусок дерьма, но ведь ты пришел сюда сам, чтобы забрать чертову пижаму!       Чон глазами хлопает, выслушивая. Его будто пригвоздили к стене, хотя он стоит посреди комнаты, но уже не брыкается и не чувствует, как сильно пальцы Юнги сжимаются на запястье. Хочется улыбаться, несмотря на всю абсурдность ситуации. Он помнит, все помнит. Помнит, как долго Юнги копил на полет в Америку, как работал, ведь Чона обеспечивают родители, а пользоваться деньгами своего парня от слова совсем не хотелось. Помнит, как они ходили по магазинам, прикалывались, примеряя на себе всякие шмотки, как в одном из них Хосок надел пижаму, и она была такая милая: в полосочку с маленькими изображениями лошадок по всей ткани. Хоби понравилось, но когда Юнги стал говорить, что она слишком детская, - передумал. В последний день пребывания их в другой стране, Мин подарил ее своему парню, но настоятельно просил подарочную коробку раскрыть дома, однако и после Хосок этого не сделал, решив сохранить интригу.       И вот её нет.       - Зачем? – спрашивает рыжий, опуская взгляд на коробку. – Мне казалось, что у нас было все хорошо, я думал даже, что идеально. Ведь я так верил тебе…       До сих пор рука Юнги держала руку Хосока, брюнет отпускает ее и тянется ближе, чтобы обнять, но Чон его отталкивает, в грудь бьет, а когда Мин отшатывается, еще и проходится ладонью по лицу.       - Я ненавижу тебя, Мин Юнги! – Хосок снова бьет того в плечо кулаком. – Ты – последний, с кем я хотел бы встречаться в следующей жизни! - уже кричит он. – По почему… - шмыгнув носом, Чон поднимает мокрые глаза на охуевшего от всего происходящего Юнги, - почему даже после всего, что ты сделал, я не могу перестать любить тебя?       Противореча самому себе, он даже не понимал, что говорит, просто высказал все, что крутилось в голове, что так долго грузом оседало на его плечах – недосказанность.       А Юнги, наконец, ожил. Следующий замах Хосока он уже смог остановить, хотя и нельзя было сказать, что удар был бы сильный, но все же. Он ловит того за руки и тянет к себе, как безвольную куклу, ревущую такую куклу с подрагивающими плечами.       - Я больше никогда не сделаю тебе больно, Хосок-а, прости меня, - чуть отстранившись, смотря в заплаканные хосоковы глаза, говорит он. – Прости.       Обхватив ладонями лицо рыжего, Юнги сцеловывал соленые слезы с его щек, пока тот продолжал плакать. Как бы Мин его не успокаивал – тот никак не мог остановиться, только воздух ртом глотал, когда того оставалось катастрофически мало. Прижавшись друг к другу они стояли очень долго, и отлипли только когда Чон перестал плакать, а пальцы его наконец отпустили несчастную футболку Юнги, в которую он вцепился, словно боясь, что тот уйдет. Но он, конечно, ни за что бы Хоби не оставил.       Легкое касание губ, совсем невесомое, будто целуются они в первый раз: невинно так и трогательно, будто боятся сделать что-то не так и…       - Да, Джин, - принимая звонок, Хосок облизывает губы. – Да, все хорошо. Нет, никакое тело вывозить не надо, - он улыбается. – Можешь езжать домой, я перезвоню тебе позже. И я тебя.       - А меня? – передразнивает Мин, когда Чон отключает телефон, но в ответ получает только влажные губы, что резко впиваются в его собственные. Вот он – совсем другой Хосок, его вторая сторона, которую чаще всего видел мир.       Измена для Хосока – страх всей жизни, слишком уж он натерпелся за свои годы подобного дерьма. Но все те, кто ему изменял, значили для него не так много, как значит он. Именно поэтому Юнги – тот, кого Хосок смог простить. Тот, кого пытался забыть, но попытки раз за разом проваливались. Тот, кому дан еще один шанс.       Тот, кто по-настоящему его любит.