Погребок

Йон был более чем зеленым главой деревенского приюта для сирот и столь же весеннего цвета воспитателем. Но кое-что за прошедшие месяцы он усвоил твердо. Хочешь, чтобы дети спали мертвым сном? Загоняй их до смерти. Еще утром, перед молитвой, баба Яра застыла на пороге храма, повела своим древним носом и сказала: — Воробьи-то нынче намаются, сердешные. Ночка воробьиная будет. Старшие девушки в приюте, Лада и Агнешка, не боялись обычной грозы, маленький Владек частенько забывал свои страхи ради сестренки Ягны, а Виль хорохорился просто так. Разве кроха Мила стучала зубами, заслышав особо суровый громовой раскат, но быстро находила спасение в складках жреческой одежды Йона. И все-таки… все-таки рябиновая ночь раскалывала не только небо множеством молний, но и души людские — многоликими страхами… Поэтому за день Йон согнал со своих ребят сто потов, да и сам чуть не отдал богам душу. То ли во время салочек, то ли перед постирушками, то ли вместо пятого повторения сказки «Дядькина бузина». Однако оно того стоило. Теперь, когда могильно черное небо разорвали в клочья бледные клыки, а после утробно прорычал гром, никто из ребят не вскочил и не заплакал. Спите, сироты-воробушки. Другим-то воробьям не до сна. Йон поправил одеяло на Ягне и Владеке, полюбовался льняным затылком Милы и смятым во сне личиком Виля, послушал через дверь тишину в комнате старших — и вышел на крыльцо. Деревню озарила очередная молния, длинная и ветвистая, будто сорванная бурей ветка. В неверном ее свете замелькали ошалевшие тени птиц. Воробьев ли, других ли мелких беззащитных птах… А деревня дышала ровно, укрытая пухлыми камышовыми крышами. Видать, вечерняя молитва успокоила селян, и не ждали они в гости ни бесов, ни колдунов, ни заложенных покойничков. Да и Йон не ждал. Просто решил покуда не спать. Присмотреть на всякий случай за своей деревней. Три коротких ослепительных росчерка выхватили со стороны сараев и нужника темную фигуру. Будто склонилась над сложенными ладонями, шепчет, наверное, что-то… Молитву? Проклятие? Четки неловко стукнули в пальцах Йона, и постыдный ужас тронул его сердце стынью… — Преподобный! А у нас в городе в такую ночь одного мужика молнией в угольки спалило. Значит, колдовал, говорили. Правда? — спрашивает Агнешка, снимая с нежно-рыжей кисти рябины ягодку. Складывает в миску, сушиться, крутит в пальцах еще одну. — Кто знает. В священных текстах я подобного не встречал, но все божьи деяния разве уместить в книги? С другой стороны, — Йон замолкает, припоминая почерневшую руку еретика, выпавшую из костра, — с другой стороны… у сгоревшего ведь не спросишь. Ох, дурак суеверный! Это же Лада! Наверное, выскользнула по надобности из дома, пока он был в своей комнате. — Лада! Беги скорее, намокнешь! Девушка чернокрылой птицей буквально подлетела к нему, ни разу не поскользнувшись на мокрой тропинке. Узкие белые ладошки по-прежнему были сложены, ровно держали что-то хрупкое. — Вот, преподобный. Ударился об стенку, а вроде еще живой. Оставим ребятам, пусть выхаживают? В доме при уютном свете каганца и мертвенных вспышках за окном Йон помог Ладе перевязать лапку несчастного воробья. Рябой теплый комочек глупо дергался, не понимая, что его спасают, и на миг Йон случайно задел пальцы девушки. Кем-то крепко напуганной сироты, которая не переносила чужих прикосновений. — Прости, Лада… Так вышло… Переоденься в сухое, ты же ледяная совсем, заболеешь. Черные глаза глянули смущенно и с жутковатой мудростью. — Спасибо, преподобный. Доделаем вот — переоденусь. *** Завтрашняя проповедь требовала от Йона сосредоточиться на священных текстах, но вдруг из общей комнаты долетел сердитый крик Виля: — Куда села? Ты дерево, ты стоять должна! Пришлось отложить книгу и выйти к ребятам. На лавочке возле печи пристроилась Мила. — Я уста-а-ала, — покладисто хныкала кроха, теребя светлую косичку. — Ну опять всю игру порушила, малявка! Лада оторвалась от корытца с рябиной, подбросила в печку дров и привычно уняла ссору: — Она волшебное дерево. Которое растет возле волшебной пещеры с тайным огнем. Ягна и Владек переглянулись. Брат спросил за обоих, себя и немую сестру: — А как оно волшебное? Судя по всему, этих слов как поленьев хватило Вилю, чтобы его упрямство разгорелось в нужном направлении: придумать новую интересность в игру. В своем углу рассеянно чирикал воробей. Рябина бесшумно выкатывалась из ловких белых пальчиков Лады. Агнешка изучала бочонок с медом, то и дело заправляя за ушко пшеничный локон. — Поберечь бы. Дюже много варенья не наварим. Остальное посушить что ли? — спросила она у подруги. Глянула на нее — и озабоченные глаза тут же прояснились. — А хорошо все-таки Ладе с этими бусами! Шейка белая да ягодки спелые, ну правда? — Нет, — неожиданно резко ответил Йон. — Нехорошо, милая, когда мы тут раздумываем, как разделить бочонок меда на два варенья и всю зиму, а у Лады вместо камней или бисера — ягоды сушеные. Что-то тут… нехорошо. — Да мне камушки ни к чему, — пожала худенькими плечиками Лада и начала отмерять в чугунок рябину, которая шла на варенье. — А с медом вот… жалость. *** Пламя жертвенника не разгоняло застоявшегося, прочного холода внутри храма. Если бы затопить печь, а то и две… Но сегодня не было службы, а без надобности селяне редко заглядывали в дом божий. Предпочитали греться под своими крышами, давая отдых измученным в поле телам. Ну, а ради себя Йон лишнего зажигать не хотел. В грешном его смятенном уме перепуганными птахами кидались на стенки черепа мысли. Не подобающие жрецу мысли. О дурной, доведенной до абсурда аскезе еретиков. Только почему бы самому не потоптаться в промерзшей насквозь каменной башне храма? О холмиках на могилах Владека, Ягны, Виля, деревенских ребят, матери одного из них. Зачем возвращаться в приют, если Агнешка и Лада лучше него присмотрят за крохой Милой и пустым углом, в котором давеча околел воробей? О белой, чистой, очищающей зиме. Почему в священных текстах пишут о том, что ад выстлан льдом и занесен снегом? Должно быть, это какой-то другой снег, а здесь, в юдоли скорби, на печальной земле, которую он так любил, снег замораживал насмерть нищих странников и давал передышку крестьянским рукам. Застревал в черноте волос Лады и поблескивал узорчато на ее чуть тронутых улыбкой губах. И не пил ведь ничего, а глупые мысли царапали, царапали изнутри. Легонько, тоненьким сломом сосульки. Снаружи его поджидали сумерки. Столь же милосердные и унылые, как бесконечный снег… … Чуть в стороне темнело широкое пятно на снегу. Мать унесенного болезнью мальчишки, прыжок — и все, не стало. Никто не видел и не слышал, нашли только утром, а под ней — темное пятно, вот как нынче… Нет. Всего лишь обман зрения. Или нечистой совести. Это не кровь, а просто теплая куча, оставленная — судя по следам — лошадью старосты. В опустевшем доме Йона ждали, хлопоча вокруг стола, три его живые девочки. Агнешка подбежала к нему, доверчиво улыбаясь: — Преподобный, Мила сладенького просит! Открыть рябиновое варенье? — Открывай, милая. Теперь на всех хватит. Лада протянула ему кружку с чем-то горячим. Сбитнем что ли? — Преподобный, нельзя же так, — черные глаза полнились до жути взрослой укоризной. — Опять ты печь в храме не топил? — Задумался да позабыл, — не моргнув глазом, соврал сироте Йон. А потом сказал правду: — Завтра непременно затоплю. В свете каганца драгоценно блеснуло варенье в ложке Милы. Собственно, девчушка и глядела на него зачарованно, как на волшебное сокровище. Одну ягодку, посмеиваясь, отобрала у нее Агнешка. Лада стеснялась есть в присутствии других людей. До сих пор. Белые пальчики теребили ниточку сухой рябины. — А все же… Красивые у тебя бусы, Лада.