Погребок

Сонная божья коровка растерянно застыла в складке брэ, будто не зная, куда ей ползти и ползти ли вообще. Горан разделял настроение жучка и долго изучал черные горошинки на желтых надкрыльях. Потом все-таки побеспокоил божью коровку, пересадил ее в ворох бурых листьев между корнями дерева, а сам вернулся к починке белья. Осенняя дрема окутывала его все плотнее, угли костра шипели тихо-тихо, рутинная работа на привале — залатать, заштопать — убаюкивала. Он, верно, заснул бы, да только болтливый его спутник не давал, всё трепался о чем-то со своей лошадью. Ну как, трепался. Кахал говорил, Мурка изредка фыркала. Горан очнулся на миг, отыскал глазами свою собственную кобылку. Ну и славно, Мышка внимательно жует последнюю зеленую траву. Пускай полакомится напоследок перед холодами. Брэ отправились к зашитой рубашке, а их место заняли маленько истершиеся об седло штаны. Стежок за стежком, стежок за стежком... Листья зашептали над головой и тут же умолкли. Покойно было нынче, безветренно. В такую осеннюю погоду воздух прозрачнее родника, паутинки драгоценнее кружев, запахи острее... Запахи! Горан отложил в сторону штаны, подорвался к костру, но Кахал его опередил. Снял с рогатин ветку со смачно подгоревшим хлебом, шутовски шаркнул ногой и объявил: — Кушать подано! Не изволь шибко серчать, зато не сырое. — Ты как проглядел? С Муркой языками зацепились? — хмыкнул Горан и разделил пополам остатки медовухи. — А ты как? Два шага до костра добрести — не барское дело? — сверкнул в ответ клыками Кахал. Они раскидали черные, но вполне съедобные ломтики по мискам и стукнулись кружками. Ароматный, звонко хрустнувший хлеб добро сошелся с пряным сладким медом. А славно! Горан задрал голову и глянул в безмятежное голубое небо. Поскреб задумчиво бороду, пробормотал зачем-то: — Быть дождю али не быть? — Ай, да иди ты со своим дождем! — возмутился Кахал. — Хорошее ведь место для ночевки, и вообще ехать нет ни малейшей охоты. Лень. Дерево дрогнуло и уронило аж целую охапку листьев. А следом еще одну. Это Мышка чесала об ствол свой могучий серый бок. — Лень, — согласился Горан. *** Над супом, налитым в хлеб, клубился густой сытный аромат. Кахал взирал на неведомое доселе блюдо и все не решался потревожить ложкой красоту. Хотя горячего и плотного очень хотелось. После того, как дождь лил, не переставая, два дня, а приют в гостинице они нашли с час назад. — Суп не ворота, — неразборчиво из-за полного рта, но с вполне внятной издевкой сказал Горан. Кахал зачерпнул картошки с какими-то потрохами, подул на еду и сквозь пар заметил в бороде приятеля живописный кусочек корочки. — А борода не погреб. Что там Горан ответил, было уже неважно. Потому что хозяюшке, сготовившей эту пищу несуществующих богов, следовало усыпать руки жемчугами. В углу робко пиликнула скрипка, будто упрашивая гостей орать чуть потише. Упрашивала, судя по гвалту в обеденной зале, напрасно. Чтобы увидеть и лучше слышать музыканта, Кахалу пришлось развернуться, рискуя опрокинуть суп. Опрятный, еще не старый, но уже седой мужчина весь состоял из каких-то горбов. Он заметно сутулился, крючковатый нос нависал над вспухшей губой, кустистые широкие брови жалобно горбились над умными темными глазами. Да кто же он? Явно не из местных... Точно, из полубродячего народа. Ашкеназ. Ну а скрипочка запиликала снова, уже не столь несчастно, а пожалуй, что и кокетливо. К узкому пятачку пространства между столами проскользнула тоненькая девчушка. Ладная, плавная, черноволосая, она вмиг добилась того, чего не сумел сделать музыкант. Гомон поутих, кто-то из мужиков похабно причмокнул. Кахал подобрался, готовый по первому тревожному сигналу рвануть с места. Но тут увидел свойскую улыбку трактирщика, ответный милый взгляд темных глаз — точь-в-точь как у скрипача — и сообразил: эти ашкеназы в добрых отношениях со здешними хозяевами. Меж тем мелодия звучала все бойчее, задорнее, за соседними столами притопывали и постукивали ложками, а девчушка кружилась, очаровательно покачивая чернявой головкой и словно выманивая из толпы порядочного плясуна. Совсем рядом отодвинули стул. Кахал обернулся. Так и есть, Горан встал. Да не добавки попросить или до ветру выйти, а с очень даже удалой целью — потанцевать. Девчушка замедлила темп и, по всему, слегка оторопела. Еще бы, как все нормальные люди, губами Горан улыбаться не умел, а без улыбки... Росту пониже среднего, зато в плечах широк что твой медведь, лапищами прямо сейчас готов подковы гнуть, а морда под темно-русой окладистой бородой совершенно суровая. Однако надолго страху ашкеназке не хватило. То ли взгляду бездонно-серому поверила, то ли деликатным движениям. Вроде незнакомец и отбивал ритм совсем рядом с ней, а вроде рук распускать и не собирался. Скрипочка сгорбленного отца, взволнованно было притихшая, заискрилась вновь. Игривая мелодия порхала вокруг свечей и кружек, усталых и хмельных лиц. На тесном узеньком пятачке порхала веселая плясунья, и густые темные брови ее вразлет, и черные локоны казались крылышками пичужки. Подле нее ловко притопывал сапогами невысокий богатырь, а здоровенные руки его то невесомо поддерживали девушку за талию, то взмывали вверх, то... Кахал тряхнул головой, прогоняя странный морок. Надкусил оставшийся после супа упоительно вкусный хлеб и поймал вдруг странную мысль. После танца девчушка присела неподалеку от отца отдохнуть, а тот завел новую, столь же светлую, но куда более плачущую мелодию. Едва Горан присел за стол, как Кахал зачем-то ляпнул ту самую мысль: — Слушай, вроде душевно вы попортили подметки, а все-таки музыка у ашкеназов грустная. Народ-бродяга, давно потерявший родину. Почему от печали столько красоты? — Оправдываешь свое ремесло наемника? Мол, от горя бывает и красота? — грубовато, но без прежней злобы сказал Горан — и торопливо впился зубами в остатки своего хлеба. Видно, покуда не остыл окончательно. Кахал пожал плечами и вновь посмотрел на отца и дочь. Пожалуй, Горан прав, но... … но невыносимо притягательные слезливые звуки скрипочки напомнили совсем не похожие на них почти позабытые звуки кларсаха... *** Сжатое ржаное поле щерилось в небо иголками стерни. Что убрали с соседнего поля, Горан определить не мог, зато наверняка знал: обе лошадки побегают по нему всласть. — Эй! — Кахал крепко придерживал одной рукой заинтересованную просторами Мурку, а другой тыкал в сторону двух поваленных друг на друга деревьев. — Скинем тут поклажу? Кузнечный инструмент, пожитки и седла скрылись под корявыми ветками, а лошади ровно только того и ждали. Резвая поджарая Мурка рванула первой, но зато под Мышкой задрожала сонная осенняя земля. Ветер взлохматил богатую серую гриву. Мягкие, поросшие к зиме густой шерстью бока быстро нагрелись от скачки, а без седла с непривычки было как-то по-особенному жарко, пьяно. Горан легонько тронул Мышку правой ногой, уводя ее от стерни — мало ли, обдерет еще бабки — и кобылка послушно повернула, куда велел ей хозяин. Мимо пролетел вихрь из черных гривы и хвоста Мурки — и светлых растрепанных локонов Кахала. Оба они бесились и выписывали по полю какие-то мудреные фигуры. Пару раз ошалевший от воли гнедой зад выдал высоких козлов, но Кахал чудом удержался верхом. Процесса воспитания Горан не увидел, потому что Мышку до жути напугала мелкая пташка, и тяжеловоз весом не менее шестидесяти пудов, подпрыгнув, шарахнулся в сторону. Впрочем, доверчивая Мышка привычно подчинилась голосу хозяина и прикосновению его ладони. Она спокойно зарысила, радуя плавной качкой, а после вновь пустилась в столь же плавный, бережный галоп. Родниковый осенний воздух не располагал к видениям, но Горану вдруг почудилось... … близко-близко, лишь руку протяни, бежит его Корочка. Бурые бока вкусно переливаются на солнце, кости уже выпирают от старости, а она и в первые годы жизни не отличалась бодростью и грацией движений. Ленивая, упрямая, родная Корочка лукаво косит на него своим темным глазом, который отражает целый мир... Мышка, словно что-то учуяв, перешла на рысь, а вскоре и вовсе на шаг. Добрая, ласковая Мышка, которую Горан до сих пор не умел ценить и любить лишь потому, что она — не Корочка. На полкорпуса впереди шагала Мурка, покачивая косичками в хвосте, Кахал обнимал ее за шею. Бурая грива давно павшей лошади проплыла мимо них и скрылась в желто-буром лесу. — Мышь, а Мышь, — тихо позвал Горан. Преданные серые уши тут же шевельнулись в ответ.