Погребок

Сегодня у Кахала и Раджи не первый, но впервые неторопливый, размеренный, даже какой-то ленивый разговор. Чешут языками, делятся воспоминаниями о местах в Саори и Лимерии, которые дороги обоим, обсуждают нравы крестьян Грюнланда. И в той части, что важна для подполья, и просто так. Взгляд у Раджи интересный. Вроде бы он не пацан уже, повидал и пережил многое, а говорит о людях осторожно, будто бы робко. «Да нет», — вдруг с удивлением понимает Кахал. — «Не робко. Деликатно». — А сбитня больше нет, — вздыхает Раджи, заглядывая в его пустую кружку. — Хочешь, заварю для тебя травы? — Он не встает — вспархивает со стула и тянется к веревочке, на которой развешены душистые пучки. — Ты, кажется, ромашку предпочитаешь? Сейчас. — Ромашку, — медленно повторяет Кахал. Когда, из которой их короткой встречи Раджи это запомнил? Почему запомнил? — Раджи, погоди. — Да? — оборачивается, и сквозь задумчивый туман в медовых глазах светит ясное внимание. — Ты что, меня не ненавидишь? Ловкие смуглые пальцы медленно крошат ромашку в кувшин, а на лице потерянность, даже печаль. — Это плохо? Пожалуй, плохо. Хороший сын, наверное, должен ненавидеть убийцу своего отца. — Кому должен? — Ну, знаешь… Мораль… Нормальные человеческие чувства… — Раджи пожимает плечами. — Впрочем, какой толк в самобичевании? Ненависти нет, насильно ее себе прививать я не хочу. Папа тебя любит, мы с тобой товарищи. Зачем? — Однажды я привыкну к твоей логике. Ну, просто потому, что она самая логичная, — смеется Кахал и запихивает куда подальше важный эгоистичный вопросик: «Почему не ненавидишь?» Вода в котелке закипает, и вскоре по комнате плывет горьковато-свежий, летний аромат ромашки. *** — Почему ты меня тогда не ненавидел? Раджи отрывается от починки попоны для Грозного и смотрит сквозь искры костра на дурашливое лицо Кахал. — Тогда — это когда мы говорили об этом еще в Вержбе? — Ага. — Вот именно тогда я не понимал еще, почему. Ты же знаешь мою биографию, у меня немного сложно было с дружбой, — Раджи тихо смеется. Он уже полгода как фён, но до сих пор время от времени ловит это маленькое бесценное удовольствие: говорить легко, прямо, от сердца, как дышишь. — Я не ощущал, что такое дружба, что любить друга получается, а вот ненавидеть — нет. Вся эта аксиоматика тогда была для меня как джинн в лампе: что-то волшебное, что-то неясное. Эй, все в порядке? — спрашивает он, когда Кахал со стоном роняет голову на руки. — Нет, — смущенно бурчат светлые локоны. — Нет, не в порядке, ты что, специально слова выбираешь так, чтобы закопать командира под землю, и все тебя завтра на руках носили? — На руках не обязательно, но вообще идея заманчивая. А что тебя смущает? — У тебя сложно с дружбой… Можно подумать, у меня просто. И просто слышать от тебя все это. Раджи ищет слова, чтобы мило отшутиться, но не находит. В горле внезапно застревает ком. Нет, это не жалость к другу и не умиление из-за доверия… Просто нечто горьковато-нежное, как ромашка. Оставляет попону, пересаживается к своему командиру, так, чтобы плечом к плечу. — Пусть однажды это станет просто, хорошо? — Обещаю.