Погребок

Арджуна приходит к общему фёновскому костру, когда луна начинает терять вечернюю прозрачность, а в темнеющем лесу смолкают все голоса, кроме какого-то бессонного черного дрозда. Из бойцов в круге света только двое новобранцев и Зося. — О, явился! — Зося возится с посудой, потом протягивает ему миски и кружку. — Скажи спасибо, что ребята добрые, согласились оставить чуток. В другой раз ходить тебе до рассвета голодным. Накатывает привычная злость. У Арджуны дел невпроворот, ему необходимо чем скорее, тем лучше создать в этом бардаке, что зовется подпольным отрядом «Фён», хоть какое-то подобие лучного подразделения. А это значит — учить, чинить старые луки, вырезать новые, клеить стрелы, латать мишени, продумывать задания и заниматься еще десятком, если не сотней мелочей. Очевидно же: если он явился к ужину поздно — значит, так надо было! Но Зося смеется, дрозд посвистывает в кустах неподалеку, а парни перед уходом желают ему доброй ночи с совершенно детской доброжелательностью, и он невольно сдерживает себя. Не огрызается. Принимает миски со спокойным: «Благодарю». — … и что ты творишь? — из размышлений о том, давать ли завтра упражнения на стрельбу с колена и с разворота или пока рано, его вырывает задумчивый голос Зоси. — В смысле? — Боги, которых нет. Как ты ешь? Ты хоть чувствуешь, что отправляешь в рот? Арджуна опускает глаза. В одной миске пусто. В другой лежат ягоды, присыпанные какой-то крошкой. В кружке липа, это он узнает по запаху. — Я не понял вопроса. Ты к чему? Зося чуть клонится вперед, свободно опираясь локтями о колени. Немыслимая где-либо, кроме «Фёна», поза для женщины. Она в штанах, сидит, скрестив ноги. Даже лесные эльфийки, которые не чураются этого вида одежды, ведут себя иначе. — Арджуна, за тобой гонится кто? Нет никакой нужды глотать еду ровно цапля шуструю лягушку. Его передергивает в очередной раз. — Тебе не кажется, что это исключительно мое дело, как я провожу время и как себя веду вне моих фёновских обязанностей? — говорит он с максимальной для себя мягкостью. Зося ухмыляется. Ах, ну да, в отличие от командира отряда или, к примеру, от собственного мужа, она деликатностью не страдает. Совсем. — Нет, не исключительно твое. Мое — тоже, хотя бы потому, что я все это готовила. Разморозь морду, я все равно вижу, что тебя так и тянет улыбнуться. Думаешь, просто? — А нет? — Арджуна пожимает плечами. — Это даже почти не человеческая еда. Ягоды, орехи, дикий мед — все это собирают и лесные эльфы. — Ну надо ж тебе, разглядел! — Зося шутовски хлопает в ладоши, но потом вдруг ясные зеленые глаза сужаются в опасные хищные щелочки. — А крошек хлебных не заметил? Из разговоров наших промеж собой о крестьянах не услышал, каких трудов стоит этот хлеб? Слышал. Конечно, слышал. Но, может быть, не принял в сердце? Арджуна невольно перестает психовать и задумывается. Детство в отцовом замке, пусть и лишенное любви, прошло в полном материальном достатке. Он попросту не замечал, что и как появлялось на его столе. Да, он ненавидел крепостничество… Издалека. Как любую несвободу. После жизнь в городе, а затем и годы тюрьмы тоже не оставляли возможности узнать крестьянский быт. А месяцы на свободе… Сколько их миновало? Спохватывается. Вдруг Зося что-то прочитает на его лице? Не поймет наверняка, но заподозрит… Его никогда не прошибает ледяной пот. Обычно студит незаметно для прочих, изнутри. Еще чего — доверять ей, им, кому угодно — свое прошлое. Арджуна презрительно кривит губы: — Эльфу простительно. Хлеб признаю. — А чернику, малину, орехи? С нами — собирал? Нет, пока нет. Я собирала. Между вылазками, разъездами по деревням, тренировками, родами, которые я принимаю. Отнимая время у собственных детей. Их у меня трое, между прочим. — Я помню, — цедит он сквозь зубы. Берет в руку кружку: — Про липу даже не спрашиваю. Тебе с твоим ростом собирать ее — великий труд. — Серьезно? Ты пытаешься задеть меня — этим? — Зося глядит на него снисходительно, будто она — старше. Сильнее. Невыносимая. Даром что в отряде зовут ее ведьмой. Потом вдруг лицо ее меняется, светлеет. — Мед еще остался. Он не дикий. Брали мы его у знакомого бортника, по дружбе — за сносную цену. Только вот ведь, Арджуна… Впервые с бортничеством мы познакомились близко много лет назад, когда наши молодые еще дуроломы сперли на ярмарке у одного бортника медовуху. Кахал извиняться за них ездил, в ножки доброму человеку кланяться. Доизвинялся до того, что его сын пришел в наш отряд. Некрасом звали. — Звали? — тихо переспрашивает Арджуна. — Звали, — Зося доливает ему еще липы, затем наполняет свою кружку. — Как ты понимаешь, за погибшего сына просить прощения у бортника было несколько сложнее, чем за стыренную медовуху. Они оба молча поднимают кружки в поминальном жесте. Дрозд самозабвенно заливается в кустах уже чуть подальше. *** Если бы еще года три назад кто-нибудь сказал бы Арджуне, что он, эльф, чувствующий травы, способный с удобством устроиться в кроне дерева или на подстилке из мха, будет обожать обычную человеческую кровать, то этот кто-нибудь ощутил бы на себе всю силу его знаменитого ледяного презрения. Сегодня ночью, после без преувеличения адской недели в седле, в разъездах, с несколькими стычками и утомительнейшей засадой, Арджуна едва ли не вслух возликовал, когда добрался до тайного фёновского домика в лесной глуши. Он расседлал и наскоро пристроил свою Вишню, ворвался в дом будто зверь алчущий, проглотил все, что не было приколочено, поменял повязку на ране и рухнул на кровать как подкошенный. И проспал на самой лучшей и мягкой в мире кровати из досок и соломенного матраса… судя по голосам птиц… до полудня минимум. И даже сейчас он не спешил бы высовывать нос из одеяла — пригрелся, разомлел, рана ныть перестала — если бы не восхитительный сладкий запах ягод и острый аромат орехов. — Ты традиционно опаздываешь к еде, — доносится до него звонкий голос Зоси. — И рана — не оправдание! — Само собой, командир, — Арджуна осторожно приподнимается на локте, но тут же ложится обратно. — Поможешь? Зося сворачивает какие-то вещи, кладет на кровать, обнимает его и бережно устраивает на этом подобии подушек. Трогает повязку: — Зашить, поменять? Или потом? — Зашивать нет нужды, промыл я хорошо, гноя не чувствую, давай потом? Жрать охота. — Ты так говоришь, будто у нас есть еда! Я тебя встретить здесь не рассчитывала, вот, что наскреблось, — и командир тащит к его кровати импровизированный поднос из лавки, на котором лежат хлеб, вяленая рыба и еще пышут жаром запеченные в меду ягоды. — Обожаю, — набрасывается Арджуна сразу на десерт. Замирает. — Погоди. Ты это когда собрать успела, сегодня утром? — Ты спал долго. Очень долго, — зловредно скалится зеленоглазая ведьма. Арджуна нежно гладит ее вдовьи седые волосы. — Могла бы и сама подремать. Ты устала не меньше моего. — Все-таки меньше. И не спорь с командиром! *** Все еще осторожно, хотя уже и не прислушиваясь к себе на каждом шагу, Зося несет поднос. Легкий совсем, барский, с кухни захваченного ее армией замка, он уставлен всего лишь кружками со сбитнем, крынкой со сливками и мисками с запеченными ягодами. В начале лета она, управлявшаяся с бердышом, его бы и не заметила. Теперь же, после ранения в шею, пробует тяжести аккуратно, словно заново знакомится с возможностями своего тела. И это бесит. Бесит до трясучки. «Так вот отчего мальцы психуют, пока учатся ползать да ходить», — думает командир победившей армии новорожденной республики, она же повитуха, она же мать, пережившая в свое время знатные истерики троих сыновей и наблюдающая регулярно концерты внука. — «Их тела слушаются похуже моего, а мыслей в головенке о том, почему так, еще не завелось». Отчасти из упрямства, отчасти пользы для — медики умеренные нагрузки ей не запрещают, даже наоборот — она тащит этот поднос в комнату раненого Арджуны. «Раненого? Изувеченного. На всю оставшуюся жизнь». Нет, все-таки прежде всего идет она сейчас, потому что… Ну, например, потому что Арджуна, оставшийся без ног, тем не менее — живой. Право же, законный повод его навестить. Зося стучит в дверь. Знает, что друг понемногу осваивает костыли, не хочет его смущать, поэтому входит на всякий случай чуть позже, чем слышит спокойное: «Войдите». Костыли стоят у кровати. Сам Арджуна откладывает книгу. Резко подается вперед: — Ты с ума сошла? Куда тебе тяжести таскать?! — Лекари наши дали добро, не ори. И не гляди ты с таким ужасом! Не я готовила, не я малину собирала, — Зося ставит поднос на кровать, плюхается рядом. — А вот сливочек взбить и добавить — моя идея. Зря мы что ли замок захватывали? — Ты за этим замок захватывала? — Арджуна добавляет к ягодам сливки, пробует… Он нарочно пробует так, чтобы на губах его появились белые усы! Лыбится: — Отличная идея, командир! Зося недоуменно моргает. Встряхивает головой, спрашивает недоверчиво: — Это ты только что пошутил? — Почему бы нет? Дивный вечер, пахнет княжескими розами, малиновку слышно. Прекрасная еда, прекрасная ты, мой друг. Отчего не пошутить? В вишневых глазах Арджуны плещется закатное тепло. Зося в который раз борется с порывом прижаться лбом к тому, что осталось от его ног. Вместо этого прижимает к щеке протянутую руку, целует его ладонь. — Действительно. Послушай, раз уж ты сегодня невыносимо милый и убьешь меня вряд ли… Видишь ли, кажется, мы нашли мастера, который сделает для тебя кресло на колесах. Ты согласен? — Разумеется! Предлагаю за это выпить! — Арджуна поднимает кружку со сбитнем. — В конце концов. Ты разве не заметила, что за эти годы я ни разу не удосужился приготовить для тебя что-нибудь съедобное? Пора исправляться. Насобирать малины или ежевики, сидя в кресле-каталке, повозиться на кухне — чем не ближайшая цель? Зося чокается с ним, пьет пряный мед. Кивает: — Вполне себе цель. Как у меня — захватить замок ради сливок.