Глава 24. Ещё одна находка, кошмарный сон
2 октября 2022 г., 18:09
«Снег укрыл мой ветхий дом и ковры полей, Тает-тает в черноте свет звезды моей. Тает-тает, всё тускней милый сердцу блик, Незаметно вместе с ней я и сам поник»
Сакура сидела на крыльце с книгой в руках. Дул влажный прибрежный ветер. Распущенные волосы, книжные страницы, юбка летнего платья: всё трепетало под мягкими порывами. Ветер шелестел, разгонялся, затихал. Взметал тонкую зелёную ткань, щекотал подолом острые коленки, норовил перевернуть страницу раньше времени. Пахло морской волной. И ещё, кажется, жасмином. Книга была небольшая, с плотным мелким шрифтом, Сакура, склоняясь над ней, придерживала страницы. Она читала увлечённо, собранно, не отвлекаясь на собственные мысли. Она была немыслимо красивой: в лучах летнего солнца, с заложенными за ухо волосами, с нежной белоснежной кожей, не тронутой загаром, с приоткрытыми вишнёвыми губами. Сосредоточенная, но словно готовая в любой момент подарить улыбку. Беззащитная, хрупкая. Эта Сакура не знала войны. Она не убивала, не видела смерти, никогда не пыталась остановить кровь, бьющую из разорванной артерии. Эта Сакура была ничего не значащей песчинкой, он бы даже не заметил её. Остановившись напротив крыльца, он бы не заметил улыбку, не заметил бы ни коленок, ни губ, ни воздушного подола её платья. Он остановился. Сакура отняла взгляд от книги, посмотрела на него. Снежинки путались в её волосах. — Тебе не понять, — сказала она. Сасори резко сел на кровати. Его глаза были широко распахнуты в полумрак. Сердце колотилось. Ему приснился кошмарный сон. Это был кошмар, хотя он видел лишь безмятежность весеннего дня. Мгновение тишины перед катастрофой. Он проснулся за секунду до чего-то непоправимого. Это был кошмарный сон. Сасори уткнулся лбом в основание запястья, попытался глубоко, ровно вдохнуть. Он не мог сообразить, который час, это было всё равно, что проснуться и не ощутить собственных рук и ног. Сон не отпускал, опутывал его морским дуновением, из настежь распахнутого окна. В комнате холодно, с губ срывался пар. Он зацепился за холод, сдвинул к краю одеяло, поставил ноги на ледяной пол. Запах моря исчез. Таяла волшебная светлая дымка, зелёное, розовое, шелест страниц — всё это отступало пред холодом, мраком и тишиной его комнаты. Сердце, больно бившее изнутри, стихло, затаилось, словно ребёнок, услыхавший в коридоре шаги строгого родителя. Сасори сковал беспокойство, задавил его, и всё-таки в груди ощущалась дрожь. Так продолжает подрагивать земля после сейсмического толчка. Он все еще не понимал, который час. Он был не в порядке. — Сконцентрируйся, это никуда не годится, — обратился он сам к себе, просто чтобы услышать собственный голос. Он сконцентрировался. Ощущение времени не возвратилось. Ветер взметнул тяжелые занавески и почему-то стало душно. Сасори усмехнулся, хотя было совершенно не смешно. Ему было паршиво. Нет смысла ложиться, он не уснёт — это ясно. Он встал. Натянул на непослушное продрогшее тело свитер. За окном мерцали огни Сэнки, бесконечные тренировочные поля, ангары. Чёрные Врата Мао подпирали ночное небо. Совсем скоро они распахнутся, он станет свидетелем одной из сложнейших боевых техник. Обычно эта мысль воодушевляла, но не сегодня. Сасори отвернулся от окна. Отвернулся, прижался спиной к стене. Подумал, как странно это выглядит со стороны. Подумал, что никто этого не увидит. Подумал, что он здесь один. И никто-никто не узнает, какие мысли он себе позволил. Что всей его разрушительной силы, кипящей чёрной материи, жажды убивать — не хватило, чтобы разогнать один жалкий наивный мираж. Никто не узнает. Он и сам не хотел бы знать, но понимание пронзило его однозначно и безжалостно. Он не знал, который час. И значит, он не знал, вышла ли Сакура из лагеря или она всё ещё там. Никогда не позволял себе думать о ней. Только вскользь, будто это случайность. И словно пробуя на прочность тонкий лёд, перед тем как ступить на его поверхность обеими ногами, Сасори прислушался к себе. Он не мог поверить, что эта безумная мысль ничего в нём не изменила. Он всё так же стоял в своей комнате, прислонившись спиной к стене. Он был всё тот же. Он просто хотел знать о ней. Знать, что она жива. Как это ужасно. Он хотел знать. Но почему ещё днём он совсем этого не понимал? Сасори придержался за подоконник и сел на пол. Расфокусированный взгляд заметался, потом застыл на ножке стола. Почему он не понимал? Он мог отправить кого-то присмотреть за ней. Он мог сам за ней присмотреть. Хотя нет, безумие! Он не мог! Этим бы он только поставил её под удар. Он видел, что случилось с Конан. Всё могло сработать лишь потому, что он узнал случайно. Случайно увидел её и выследил. Случайно узнал от Отто маршрут, по которому на Коноху двинутся отряды. Он поступил правильно. Да, правильно. Приказал ей убраться оттуда и избавил от балласта. С этой нагруженной толпой она бы возвращалась к лагерю часов двадцать. Она бы ни за что их не бросила. Ну, что он ещё мог сделать? «Тебе не понять», — сказала она. Фраза так и звучала в голове её голосом. Сасори снова беспомощно усмехнулся. Хорошо, что она тоже не из понятливых. Она упрямая. Могла ли она совсем его не послушать? Нет, не могла. Себя она бы не пожалела, но ей захочется спасти остальных. Она послушает его. У неё нет выбора. Она сделает, как он сказал. Наверное, сейчас уже около пяти утра. Она вышла из лагеря. Теперь она справится без него. Ему вообще не обязательно знать, выжила она или нет. Не обязательно. Он шумно выдохнул, немного злой на себя, хоть и не понимал за что. Тяжелые шторы шуршали, из окна доносился далёкий лязг оружия. Комната. Холодная комната резиденции Сэнки. Вот где он сейчас. Ему бы хотелось, чтобы все его мысли тоже оставались здесь, не покидали этого места. Ведь в этом нет никакого смысла? Вот почему было так глупо всё, что он сделал. Да, Сакура покинет лагерь, но её всё равно убьют. В какой-нибудь другой случайной битве. Сакура должна погибнуть. Такова цена. Сасори уже много раз прокручивал это в голове, и ему казалось: он вполне готов это принять. Он больше не человек. Он выше человеческой жизни. Она такая крошечная, она ничего не значит. Он мог бы сам её убить. Да… Да, наверное, в этом дело. Он хотел убить её сам? Хотел видеть, как она умирает. Он хотел видеть её. Прямо сейчас. Какой глупый и вместе с тем неопровержимый факт. Желание, едва чадящий в груди уголёк, в любой момент готово было вспыхнуть и выжечь остатки здравого смысла. Он хотел видеть её. Замёрзшую, несчастную, слабую. Как она греет дыханием заледеневшие пальцы. Как дрожит, не смея от него отвернуться. Плачет. Эти смешные слёзы. Он бы хотел ещё раз увидеть их. Сверкающие солёные дорожки на щеках. Солёные на вкус. Она его ненавидела. Она бросила его накидку. Оставила на снегу. Сакура больше ему не принадлежала. А значит, никогда не принадлежала, потому что истинно лишь то, что неизменно. Лишь то, чего нельзя лишиться. Никогда. Поэтому смерть — истинна, а жизнь — нет. Чувства — пусты. Разум? Ему нравится полагаться на разум, но и тот не вечен, ненадёжен. Если разум уступает морскому ветру, шелесту платья, бликам на щеках, то вправе ли он вообще называться разумом? Нет, это что-то другое. Рассыпчатое и вязкое. Разум — это песок, сбегающий вниз по стеклянным стенкам. Сасори ненавидел песок и вместе с тем он тайно лелеял надежду снова почувствовать песок под ногами. Ей он об этом не рассказал. И уже не расскажет. Он снова войдет на территорию Суны, в то время, как Сакура уже исчезнет. Её не будет нигде. Даже очень далеко. Она оборвётся, как крик морской птицы. И «никогда» вступит в своё законное право. Оно ляжет плитой над ней, над ними. Это он мог принять. Конечно, мог. Он был жесток, но разве она не жестока? Сегодня она предпочла бы его смерть. Да, предпочла бы, чем всё то, что он сделал. Будь у неё выбор, его жизнь или сотни чужих жизней. Она выбрала бы сотни. А он? Какая глупость. Он бы не задумываясь выбрал её. Так что же из этого «любовь»? Мысль запнулась. Сасори вздрогнул. Он, словно опомнившись, словно по неаккуратности что-то разломав, замер, осознавая последствия. Повернул голову, увидел зеркало. И вместо непреклонного жестокого человека, на него посмотрел испуганный мальчишка. Растрёпанный, в штанах для сна, в свитере. Он сам себя не узнал. Лёд затрещал, треснул. Напрасно он отпустил её одну. Напрасно стал думать об этом. Напрасно дождался её тогда, в проклятом гостиничном номере. Он всё ещё вглядывался в себя, в своё ожившее лицо. Сердце. Его послушное беспробудное сердце, вдруг грохнуло в рёбра. Долгая пауза. Снова грохнуло. Тяжелым громовым раскатом. Ослепительной острой вспышкой. Цена будет высока. Он потеряет её. Он её даже не обретёт. Он её… Цена бессмертия будет высока непомерно. Сасори поднялся, резко, так что в глазах потемнело. Сорвал со спинки стула плащ, хотел набросить его поверх одежды для сна, хотел скорее кинуться в коридор. Вместо этого он намеренно притормозил, стал тщательно без спешки переодеваться в экипировку. Заставил себя вдыхать глубже, а выдыхать реже. Никогда в жизни, даже будучи ребёнком, он не чувствовал себя таким живым и таким уязвимым. Защитить Сакуру ему уже не под силу. Но он может оттянуть момент её гибели. Минимизировать боль. Дать себе время свыкнуться с этим фактом ещё раз. Ему просто нужно время. Время. Оно не являлось более его частью. Оно бесконтрольно мчалось вперёд. Сасори застегнул плащ, подошел к зеркалу. Отражение не выдавало перемен. Он выглядел, как прежде, спокойным, безжизненным, только глаза слегка блестели. В коридоре горели ночные приглушенные лампы. Он бесшумно ступал по ковру. Чёрные безупречно натёртые ботинки, таслановый плащ, экипировка, скрывающая всё тело, вплоть до самого горла. Знак Принятия, синие, едва заметные на чёрной ткани иероглифы, были вышиты на рукаве. Сасори не обязан был носить их на виду. Все знали, кто он. Он шел без видимой спешки, сдерживая, укорачивая каждый свой шаг. Одновременно с тем он не оставлял попыток нащупать внутри себя спокойствие. Настоящее мёртвое спокойствие, непоколебимое и надежное, какое могла оборвать лишь внезапная вспышка гнева. Теперь вместо этого Сасори чувствовал, как волнение бушует внутри, переливаясь самыми неожиданными оттенками. Как бы ей такое понравилось? Разве не мертвенность, не бесчувственность она в нём полюбила? Тогда её ждало бы разочарование. Или напротив? Разве не пыталась она пробудить ото сна его злое сердце? Вот бы сейчас раскинуться на кровати и снова следить за тем, как она, бледная, перекладывает инструменты, стерилизует их. Готовится рассечь ему плечо. На плече останется шрам. Тонкая белая полоса. Вот бы сейчас оказаться с ней наедине. Никто бы ей не помог. «Я просто люблю тебя…» Сасори остановился. Остановился, чтобы вслушаться в давно слетевшие с ее губ слова. «Я просто люблю тебя…» — повторила Сакура. О, как ему было страшно в ту секунду, что она лжет. Лучше бы она никогда ему этого не говорила. Вот бы вовремя заставить её замолчать. Заставить. Сломить сопротивление. Сделать так, чтобы она визжала от боли. Чтобы она пожалела. Чтобы она оставила его в покое. Чтобы она оказалась далеко-далеко отсюда. Не вспоминала о нём. Вот бы сейчас просто заглушить в себе это безумие и вспомнить её голос, таким, какой он есть на самом деле. «Я просто люблю тебя…» Вот бы просто немного успокоиться. Он открыл дверь в круглый зал. Смазанные петли едва скрипнули. Сасори прошел к центру, остановился напротив противоположной двери. Зал переполнял мрак. Темнота обезболивала. Сасори услышал выдох, непроизвольно сорвавшийся с губ. Как будто он вздрогнул от холода или наоборот обжегся. Мрак тускнел, словно покидая комнату через распахнутую дверь. Над аркой центрального входа проступил округлый контур. Секундная стрелка отбивала такт. Часы показывали без пятнадцати пять. «Она мертва», — подумал он. — «Если она меня не послушала, она уже мертва».***
— Не могу поверить, что она послушала его! — Умолкни, — прошипела Айко. Мимо них тащились повозки, вползали натужно на пригорок одна за другой и там останавливались. Копыта чавкали грязью, мулы кряхтели, колёса скрипели и дребезжали, словно армия деревянных марионеток. Айко демонстративно закинула на плечо мешок с зерном и прошла мимо брата. Тоши, дабы показать, что у него ничего не ёкнуло от её демонстративности, только привалился спиной к борту повозки, хотя секунду назад он собирался сам отнести этот мешок. «Хочет без конца поучать меня, пусть тащит», — подумал он, стиснув зубы. Айко быстро вернулась. — Я не собираюсь молчать, — сказал ей Тоши. — Он на глазах у тебя убил сотню! Ты же видела это! Как ты можешь? — Но меня он не убил. — Что?! — Я была там. Со всеми. И меня он не убил. Тоши не мог поверить, что Айко произнесла это. Он растерялся. Даже не от самих её слов, а от холодной уверенности, с которой сестра их произнесла. Она — его зеркальное отражение — стояла перед ним, уперев руки в бока: благородная, смелая, честная. Как она могла сказать такое? Тоши оттолкнулся от повозки, скосил взгляд в сторону, чтобы убедиться — их никто не услышит. — Ты хочешь сказать, — проговорил он, — что благодарна ему за то, что он сохранил тебе жизнь? Он произнёс это, как самый постыдный в мире секрет. Словно ответь ему Айко «да», позор лёг бы и на его светлое имя. По правде говоря, Тоши не успел задуматься, почему вдруг прошептал это, а не обвинительно швырнул ей в лицо. Айко сощурилась. «Ребёнок», — думала она. — «Капризный упрямый ребёнок». — Хочу сказать, что я стояла там, вместе с другими. Можешь себе представить, как быстро он с ними разделался? Они падали, как подкошенные. Один, другой, третий. Бам, бам, бам! — Прекрати! — А я как стояла, так и стояла, Тоши. И Юдай тоже. Миццу, Ютака, Дзёкити — все, кто пришёл с ней. — Тоши отвернул голову и Айко с силой пихнула его в плечо. Он снова уставился на неё, пыхтя от злости. — Думаешь, это совпадение? — швырнула ему Айко. — Да, мы побежали, но если бы он хотел, он бы убил и нас тоже. — Что с того?! — Ну ты вопишь «напрасно она его послушала»! А я думаю, что он сказал ей правду. Он не тронул нас, потому что запомнил всех, кто пришел с Сакурой. — Если он так любит Сакуру, то почему?! — Я не знаю, Тоши. — А я знаю! Потому что он просто хотел их убить! — Может быть. — Не может быть, а да! — Может быть, — повторила Айко. Тоши эмоционально всплеснул руками. — Он и тебя, видимо, очаровал? — Ты удивительный дурак. Таких ещё поискать. Айко развернулась, чтобы уйти и увидела Сакуру, которая наблюдает со стороны за их разговором. Они ещё словом не обмолвились с тех пор, как Айко рассказала ей. Она проклинала себя за то, что не поверила брату два дня назад, когда он всё ей рассказал. Его тайна звучала, как бред: напарник Сакуры выжил и пытался его убить. Бред. Она не поверила. Ошибка, которая стоила сотню жизней. Сакура, казалось, не собиралась ничего говорить. Она прошла мимо, взобралась на повозку, вытащила из мешка два пледа, затем спрыгнула и оказалась рядом с ними. У Айко вспотели ладони, так она разнервничалась. «Хоть бы», — думала она, — «Тоши не ляпнул какой-нибудь ерунды». Именно на него Сакура смотрела. Смотрела холодно и непреклонно. Он заметно стушевался. И следа не осталось от его юношеской патетики. — Говори в лицо, — произнесла Сакура. — Все свои сомнения говори мне в лицо. Или твоё молчание ничему тебя не научило? — Сакура, нам очень жаль, — вмешалась Айко. — Нам жаль, и это больше моя вина. Он ведь ещё совсем… «Ребёнок», — хотела произнести она, но запнулась. Ни Тоши, ни Сакура всё равно не обратили внимания на её слова. Они смотрели друг на друга. «Они сейчас разругаются в пух и прах», — подумала Айко. Она чувствовала себя лишней, но уйти не могла. Боялась. — Ты не должна была слушать его приказы, — бросил, наконец, Тоши. — Что если он тебя обманул? Айко сжалась в ужасе от того, что он сказал. Сакура удовлетворённо сложила на груди руки. — Допустим, — сказала она. — Допустим он обманул меня. С какой целью? — Чтобы убить! — Он мог убить меня тысячу раз. Ты даже не представляешь. Тоши поморщился. Он разрумянился от собственной дерзости, даже подался вперёд. — Тогда чтобы убить нас! Чтобы выманить нас из лагеря! — Почему он тогда оставил в живых Айко и Юдая? — Почему?! — вскипел Тоши. — Можно подумать к нему применимо это «почему»! А почему он тогда убил целую деревню, которую ты пришла спасти?! Женщин, детей! Всех подряд! Почему он сделал это, по-твоему?! Чтобы что?! Чтобы пощекотать себе нервы? Или покрасоваться?! Или, может, тебя заводит такое и это ваши кровавые сексуальные игры?! — Тоши! — взвизгнула Айко. Звук пощёчины Тоши услышал, но ничего не почувствовал. Он уставился на Сакуру всё ещё не отрезвленный. Едва бы его могло остудить даже ведро ледяной воды. — Я свои слова назад не заберу, — прошипел он. — Все могут закрывать на это глаза, но я нет. Ты любишь чудовище. В этом нет ничего романтического. Никакой красоты. Только сплошное уродство! Ты хоть понимаешь, что любя его, ты сама становишься такой же?! Его голос разлетелся, зазвенел, словно тысяча разбитых стеклянных колокольчиков. И над лагерем воцарилась тишина. Эта тишина повисла на мгновение, а затем наполнилась торопливыми, ненужными звуками. Люди с удвоенным усердием вернулись к своим делам. Тоши казалось, что им движет нечто рациональное и правильное. Ему казалось он вывернул истину наизнанку, показал её влажное кровящее нутро и только. А потом почувствовал, как глаза ему жгут слёзы. И он изо всех сил сцепил челюсти, лишь бы слёзы не скатились по щекам. Никакая это была не истина, только его собственная жалкая боль. И Сакура, глядя на него своими неприступными, смягчающими любой удар судьбы, глазами, наверняка видела эту боль, как на ладони. Она не защищалась, не закрывалась, не отгораживалась. Она всё снесла. Впитала его слова, как почва впитывает отравленную воду, а потом очищается сама по себе. Тоши только сейчас понял, что ему никогда не сделать ей больно настолько, чтобы она заметила его существование. «Вот как она устроена», — подумал он. — «Вот что между ними происходит». Сакура стояла перед ним. Вернее сказать, она была с ним столько, сколько посчитала нужным. Потом она опустила взгляд, обошла его и скрылась у него на спиной. Тоши сморгнул, выдохнул и сразу же принялся тереть щеку рукавом. — Что? — сказал он Айко, которая всё ещё была тут. Он даже готов был выслушать очередную мораль. Он не видел выражения лица сестры, ему казалось, он вполне способен его угадать. Потому было так странно, когда она вдруг сказала: — Я люблю тебя, То. Тоши повернул голову. Айко протянула руку и грубовато утёрла с его удивлённого лица вторую сбежавшую слезу.***
— Темари-сама, простите! Вам туда нельзя! — Живо в сторону! — Т-темари-сама! Темари пролетела мимо охраны, не притормозив. Если они думают, что она будет сидеть, свесив лапки, то они жёстко ошибаются. Старые маразматики. Да у них песок вместо мозгов! Мало того, что они выслали Канкуро встречать какой-то отряд, мало того, что они отстранили Шикамару и Неджи! Они не пустили её к собственному брату! Сейчас она им разбавит нудное совещание! Пусть только подождут! Она взбежала по лестнице, на полном ходу завернула за угол и врезалась во что-то по твёрдости схожее с гранитной плитой. Плита мягко поймала её за плечи и помогла устоять на ногах. — Баки! — Темари-сама. Дыхание так сбилось, что она могла только хватать ртом воздух. Это не от пустяковой пробежки. Нервы. У неё сдавали нервы. — Баки, объясни мне! Ты можешь мне объяснить?! — Пойдёмте, Темари-сама. Вам тут запрещено находиться. — А ну пусти меня! — вскрикнула она. Баки отпустил, побоявшись, что на её крики сбежится вся охрана. — Как ты можешь! Они не пустили меня к Гааре! Он лежит там один! Я даже не знаю, что они там с ним делают! — Уверен, они должным образом заботятся о Казекаге. Вам не следует волноваться… — Ещё как следует! Я не какая-то там посторонняя! Я его сестра! — Я поговорю с ними. — Можно подумать с ними есть смысл разговаривать! Какого чёрта они Нару отстранили от командования?! Баки нахмурил своё грозное прямоугольное лицо. — Темари-сан, — произнёс он спокойно, — всё будет хорошо. За дело взялись знающие люди. — Знающие?! — она стиснула кулаки. Где-то вдалеке послышались голоса и Баки мягко завёл Темари за угол, чтобы никто их не увидел. — Я вам кое-что скажу, — проговорил он, понизив голос, — только пообещайте, что не станете вмешиваться. — Как я могу это пообещать?! — прошипела Темари. Баки задумчиво пожевывал губы, пока мысль медленно перекатывалась в его голове. Наконец, он надул щёки и шумно выдохнул. — Пятьсот первоклассных шиноби уже тут, — прошипел он, склонившись к уху Темари. — Но это не все. Скоро здесь будет ещё полторы тысячи. Суна собрала их со всех уцелевших селений. И там не только те, кто способен вести бой. Там медики, специалисты по печатям, связные. Короче, там есть все, кто необходим для штурма. Темари моргнула. — Для штурма чего? — Для штурма Сэнки, конечно же. Баки хотел прошептать ещё что-то, но Темари отшатнулась от него и уставилась огромными бешеными глазами. — Баки, — прошептала Темари. — Это безумие. — Но вы просто не слышали отчет. — Совершенное безумие! Мы должны всеми силами пытаться отступить! Восстановить сообщение с Конохой! Мы отрезаны от… всего мира! А вы говорите — штурм?! Что такое тысяча в сравнении в огромной бессмертной армией! Это безумие! Безумие!!! — Тише, Темари-сан. Никто не должен знать, что я сказал вам. — О господи… — она впилась пальцами в собственный лоб. — Господи, что же делать… — Темари-сама… Она снова посмотрела на Баки. Как всё-таки нелепо на таком огромном и суровом человеке смотрится это жалостное, мягкое выражение лица. Как мог он запросто поверить в эти безумные отчёты? Именно он! Не какой-то там новоявленный зелёный командир, а Баки. Её друг. Темари душила какая-то сложная, неодолимая грусть, когда она смотрела на него сейчас. — Я знаю, что ты хороший человек, Баки, - прошептала она. — Темари-сама… Движение не было молниеносным, но таким решительным и неукротимым, что Баки не успел её поймать. Она протолкнулась мимо него плечом и быстрым шагом, направилась к двустворчатой деревянной двери, напоминающей дверь в амбар. Здание строилось наспех, ни о какой роскоши речи не шло. Совет Суны заседал в амбаре. И, кажется, думалось Темари, состоял из кудахтающих кур. Дверь распахнулась, к ней обратились негодующие суровые лица. Старейшины Суны — сморщенные сосуды вековой мудрости.***
— Пожалуйста, я прошу тебя… мне помочь. Если ты сжалишься… Нет. Плохо. Заново. Если ты… поможешь мне, я… Заново. Заново, Тен! Соображай! Тен-Тен нервно поправила рукава свитера, который подарила ей Нана. Свитер был колючим и слишком обтягивающим, но по крайней мере на нём не было дыр и грязных пятен. Многие шутили, что Неджи в неё влюблён. Она всегда считала, что жестоко этим пользоваться. И всё-таки сегодня Тен-Тен хладнокровно заплела волосы, привела в порядок руки, и надела этот колючий свитер, а под него ничего не надела, потому что для неё не осталось запрещённых приёмов. Она уже пять минут стояла у входа в палатку Неджи, и всё ещё не знала, что сказать. Он вдруг откинул полог и оказался прямо перед ней. Тен-Тен заставила себя расцепить задеревеневшие руки. — Приветик… Неджи так и замер, с краем брезента в руке. — Я ничего не могу сделать, — сказал он. Прошел мимо неё. Ткань не до конца заслонила вход в палатку. Тен-Тен продолжала смотреть на тёмную прорезь. Она чувствовала, что Неджи всего пару шагов сделал. Он не ушел. Было странно, что они стояли теперь спиной друг к другу, как статуи, стерегущие вход в какое-нибудь святилище. Тен-Тен злило это. Это, его грубость, и то, что возможность спасти Дейдару, без того ничтожная, почти исчезла. Она сжала зубы, чтобы не наговорить какой-нибудь отчаянной чуши. К счастью, Неджи снова заговорил, быстро и уже не так резко. — Я правда ничего не могу, — произнёс он. — Не думай, что я бы легко сделал это, будь у меня возможность. Я бы отказал тебе. Но теперь я действительно не могу. Я никто. Меня отстранили от командования утром. Тен-Тен обернулась. — Отстранили? — Утром, — повторил он. — Но ты можешь, хотя бы, сказать мне, где он. — Чтобы ты пошла туда, тебя схватили и вздёрнули вместе с этим ничтожеством? — он горько и зло скривил рот. — Нет. «Нет» ударило её. Оно сделало ей больно. Тен-Тен задрожала. Неджи почти сразу отвернулся. Он уходил. — Неджи! — Она догнала его, схватила за рукав. — Я прошу тебя! Я тебя умоляю! Скажи! — Ты напрасно тратишь время. Она знала, что нужно умолять его, уговаривать, но все слова словно смешались в единый нечленораздельный вой, гудящий у неё в груди. — Неджи, пожалуйста… — проговорила она, опустив взгляд на свои оттёртые начисто руки, — я знаю, ты не хочешь, чтобы я… вляпалась. Но я должна его навестить. Помоги мне. Я должна! И ты… — Почему ты любишь его? Тен-Тен подняла на него ошалелые глаза. — Что?.. — Почему ты любишь именно его? — Неджи, я не… — она запнулась. — Не… Вопрос её ужаснул, но в ту же секунду произошло еще кое-что. Её взгляд падал на тропу, ведущую к центральной части лагеря. И вдруг кусты, растущие вдоль этой тропы, зашевелились. Сначала они словно попытались стряхнуть с себя хвою. Потом ветви расступились и оттуда показалась голова ящерицы. Тен-Тен заставила себя прикусить язык. Вскрик чуть было не вырвался из её рта, вместо этого она сдавленно икнула. Неджи серьезно смотрел на неё, а она почти забыла, о чем он её спросил. — Я не знаю! — поспешно сказала она. Ответ получился слишком уж легковесным и будничным, так что Тен-Тен сразу спохватилась. — Я не знаю, Неджи, прости меня. Просто… так вышло. — Так вышло, - повторил Неджи и едва заметно кивнул. Голова ящерицы медленно поползла над кустами сначала влево, потом вправо. Потом рядом с ней появилась голова Тоби. Он помахал Тен-Тен неизвестно где добытой маской. Тен-Тен не знала, как незаметно подать ему сигнал, чтобы он спрятался. Она понятия не имела, Тоби не схватили вместе с Дейдарой, потому что он, по их мнению, не преступник, или потому, что они просто не смогли его поймать. И она уж точно не хотела, чтобы он попался Неджи на глаза. — Мне всё-таки нравится в тебе то, что ты всегда говоришь первое, что пришло на ум, — произнёс Неджи после долгой паузы. — Знаешь, — он сдержал усмешку, — мне почти всё в тебе нравится. — А?.. — Тен-Тен была уверена, что у неё на лице выражение абсолютной паники, но Неджи, кажется, смотрел не на неё, а чуть в сторону. Только это и спасало. — Я хочу сказать, что… я люблю тебя, Тен-Тен. И если он тоже любит тебя, то он понял бы, почему я не могу тебе сказать, где он. За спиной у Неджи Тоби, уже целиком, вывалился из кустов, и то ли танцуя, то ли изображая какое-то животное, принялся кружить по дороге. Неджи договорил и стал оборачиваться. Тен-Тен резко взмахнула руками и схватила его за плечи. — Неджи, — сказала она. — Мне так жаль, что… между нами ничего не вышло. — Я понимаю. — Только не оборачивайся! В смысле… не уходи… вот так. — Мне пора. Да и я всё сказал, что должен был. — Всё?.. — она с мольбой всмотрелась в его лицо, ощущая себя при этом последней тварью. Неджи стряхнул с себя её руки. — Мне пора. Она чуть было не вцепилась повторно в его экипировку, но когда Неджи обернулся, а взгляд Тен-Тен стрельнул в сторону дороги, там уже ничего не было. — Д-давай… увидимся, — сказала она. Неджи мрачно зашагал к смотровой башне. — Чудненько, — процедила Тен-Тен сквозь зубы. — Отлично поговорили. Она дождалась, пока Неджи скроется за поворотом, и кинулась к зарослям. — Где же ты есть? — прошипела она беззвучно себе под нос, вглядываясь в неподвижные ряды кустарника. Вдруг немного поодаль между ветвей выглянула ящеричная маска. Тен-Тен ускорила шаг. К моменту, как она поравнялась с этим местом, маска уже исчезла. Она оборачивалась на ходу, не сбавляя шага. По сторонам никого не было. Тен-Тен склонилась ближе к кустарнику. — Тоби, — шепнула она. — Ты здесь? Долго ничего не происходило. Издалека доносились звуки праздника, которые сильно нервировали Тен-Тен. Она снова огляделась по сторонам. — Тоби, здесь никого нет. Давай, выползай скорее, нам нужно спрятаться. Кусты хранили молчание. Тен-Тен гневно сощурилась. Она склонилась к самым веткам, раздвинула их руками и вдруг руки в черных перчатках вынырнули оттуда, схватили её за ткань жилетки, перед глазами Тен-Тен всё свернулось воронкой, словно реальность утекала в сток, а потом раздался хлопок и на дорогу вместо Тен-Тен свалилась маска ящерицы на палочке.***
— Возьмите, пожалуйста. Госпожа Ямато и её внук улыбались Сакуре очень похожими, смущенными улыбками. Они закутались в пледы и перебрались ближе к костру, который развёл Юдай. Всё было хорошо. Сердце колотилось у Сакуры в груди, но это не были тяжелые болезненные удары. Сердце билось вхолостую, казалось пластмассовым и полым внутри, как лотерейный шарик. Сасори выжег в нем всё дотла. Не оставил живого места. «Любя его, ты сама становишься такой же», — сказал Тоши. Сакура хорошо понимала это. Лучше, чем Тоши мог себе вообразить. Постепенно лагерь успокаивался. Люди грелись у огня, отдыхали после изнурительной дороги. Для них самое тяжелое на сегодня было позади, но у Сакуры ещё были задачи. Она помогла тем, кто поранился в дороге, наложила несколько повязок. Убедилась, что всем хватает одеял. Проверила вместе с Юдаем провизию. Помогла Дзёкити проломить лёд, чтобы добровольцы могли наполнить вёдра водой. Когда со всем этим было покончено, осталось самое сложное и самое важное. Нужно было расставить по периметру защитные печати. Сакура принялась за это дело с холодным упорством. На каждую печать уходила прорва времени. «А ведь Тен-Тен сделала бы это за десять минут», — думала Сакура и эта мысль, отчего-то, вызывала улыбку. Ей безумно хотелось увидеть Тен-Тен и Дейдару, но увы, Дейдара ничего не ответил в свитке сообщений, а Тен-Тен и вовсе пропала, судя по переписке. Их всех разбросало. Воспоминания о том, как они жили все вместе в крошечном домике — из которых Сакура безуспешно пыталась стереть вкус поцелуев, кривые улыбки, скрывающий горло чёрный воротник — то согревали её, то сковывали болью. Когда Сакура установила последнюю печать, у неё почти не осталось сил. Она незаметно пробралась к своему месту, поодаль от костра, и убедившись, что никто не смотрит, вытащила из сумки связку писем и маленький бархатный мешочек. Письма она отложила в сторону. На ладони у нее тяжелым грузом лежал запакованный в бархат предмет. Сакура осторожно развязала узел, хотела вытряхнуть его, но решила перестраховаться, залезла быстро в сумку, достала перчатки. Неубиваемо прочные — остатки её Конохской экипировки. Она тряхнула бархат. Металлический овал выкатился и, казалось, обжег кожу сквозь перчатку. На самом деле он был холодным, просто Сакура была слишком напряжена. Она не была уверена, что этот гладкий кусок металла, этот сосуд для зла — пуст. И она не знала, насколько он опасен. Сасори ничего не рассказывал о сосуде для материи, о его устройстве. Сакура лишь помнила, как тот впитал всю материю, которую ей удалось извлечь при операции, а потом захлопнулся. Может быть Сасори его опустошил? Или, может быть… материя всё ещё там. Скорее всего она там, потому что Сасори был слишком слаб. Перед смертью, в их последний день, он едва контролировал чакру. Он бы не стал рисковать… Или стал бы? Что вообще она знала о нём? Она даже не понимала, как он выжил. Где был. Почему снова начал убивать. Ещё утром, когда эти вопросы всплыли в голове, Сакура чуть не заплакала. Сейчас она не позволила себе даже вздрогнуть. Замкнула своё стонущее сердце в железных тисках воли. Не об этом следовало рассуждать сейчас. Она больше не имела права на чувства. Её чувства убили людей. Она крутила в пальцах металлический сосуд, на котором не было ни трещин, ни крошечной скважины. Его створки словно срослись. Если бы Сакура не видела его раскрытым, она решила бы, что это цельный кусок металла. Как вскрыть его? Как правильно использовать? Можно ли с его помощью противостоять той чудовищной силе, которую Сасори обрёл? Он сказал, что если они ещё раз пересекутся, он её убьёт. Она была согласна на смерть. Но что, если вместе с ней он снова убьет всех, кто окажется рядом? Вот что мучило и жгло Сакуру изнутри. Казалось, она помнит каждое безжизненное лицо. Казалось, эти лица взирают на неё с укором, сквозь окоченевшую маску смерти. Сакура плюнула на предосторожность и скинула перчатки. Она попробовала ощупать сосуд при помощи чакры, найти тончайшую прорезь меж створками, вместо этого она нашла какую-то шероховатость. Сакура поднесла сосуд так близко к глазам, что он стал расплываться, но она увидела два крошечных иероглифа. «Дзё Маэ». Засов. Засов. Это всё равно, что прочесть «заперто» на увешанной замками двери. Сакура просто сжала металл в ладони и закрыла глаза. Она ни о чем не думала. Усталость звенела в натруженных руках и ногах. Она не смогла придумать, как уничтожить геном бессмертия. С чего она взяла, что откроет эту штуку? Господи. Она даже не была уверена, что способна его убить. Сможет ли она убить его? Убить Сасори. Несколько раз Сакура проговорила это беззвучно, одними губами. Она словно впала в бред. Вот он стоит перед ней. У неё в руках нечто, способное оборвать его жизнь. Окончательно. Так, что его, наконец, не станет. Может ли она занести над ним это оружие? Или она представляет это потому, что сознание ищет способ дотянуться до его образа? Видеть его. Вспоминать его лицо. «Нет, — сказала Сакура затаённо улыбаясь и дрожа. — Снова я не попаду в эту ловушку. Я тебя прикончу». — Сакура?.. Голос Айко заставил её вздрогнуть. Она инстинктивно сунула сжатую руку в карман кофты, но тут же выдохнула. Никто не знает, что там. Никто не вычислит. Всё хорошо. — Прости, мне нужно с тобой обсудить… — Прекрати извиняться. Никому от этого не лучше. Сакура хотела, чтобы её слова смягчили ситуацию, вместо этого: прозвучало грубо и обвинительно. Айко несколько раз быстро кивнула. Она сильно мучилась чувством вины, хотя по сути была не виновата. Даже Сакура вряд ли поверила бы в историю Тоши. — В общем… Я хотела спросить тебя. Здесь недалеко есть хорошее место. Заброшенная лесопилка. Может быть мы устроимся там? От ветра палатки не защищают, старикам тяжело… — Придётся нам какое-то время побыть здесь, — сказала Сакура. Видно было, что Айко не решается спросить: «почему?». Она присела рядом с Сакурой, прислонилась спиной к повозке. Вдалеке у костра грелись женщины, мужчины, дети, старики — они никого не потеряли во время перехода. Искры взвивались в воздух. Люди переговаривались очень тихо, передавали друг другу питьё, многие спали. — Ты чего-то ждёшь, да? — проговорила Айко, глядя на пляшущие языки пламени. — Да, — сказала Сакура. Тут откуда-то из темноты раздался треск. Сакура вскочила на ноги. Печати молчали, может она напортачила? Из кустов вывалился Юдай. Его глаза забегали, он озирался по сторонам, потом заметил их. Айко и Сакура уже кинулись ему навстречу. — Сакура-сан, там эти! Точно они! Мацури видела у ручья. — Тише, — скомандовала Сакура. — Шум не поднимай, сиди тихо. — Потом она бросила Айко: — Идём. Когда они с Айко спустились к ручью, то сразу увидели: ещё ниже, по склону, двигались тени. Ловкие, быстрые. Юдай не ошибся, это были шиноби. И они наверняка вычислили их ещё пару километров назад. Сакура сдвинула брови. — Нам их не победить. И нам от них не убежать. — Что же делать?.. — Ждать. «И надеяться, что сработает печать», — мысленно добавила Сакура. Печати в два ряда. Одно кольцо, вокруг другого. Она всё сделала, как надо. Шиноби будто бы шли стороной. Это было странно, с учетом тех жутких разрушений, которые Сакуре и Айко уже приходилось видеть. Принятие убивало без разбору. Они сели на траву и следили глазами за мельтешением крошечных серых точек. Сакура сосчитала их: двадцать шесть. Что, впрочем, не имело смысла: ей ни за что не уложить ни двадцать шесть, ни даже шесть подготовленных бессмертных. Точки становились крупнее. Они приближались, хоть траектория их движения больше кренилась на восток. Потом все они остановились. Двое бойцов отделились от общей группы и неуклонно двинулись к лагерю. — Господи… — прошептала Айко. Сакура поднялась, размяла плечи, кисти. Несколько раз собрала на кончиках пальцев чакру и развеяла её. — Лучше иди в лагерь. Айко посмотрела на Сакуру, её рыжие пышные волосы блестели впутавшимися снежинками, с губ срывался пар. — Я останусь, — сказала она. — Нет ведь разницы? Сакура покачала головой: нет разницы. Никакой. Точки стремительно приближались. Сакура уже видела знакомую вражескую форму. Прямо у неё под ногами лежала первая печать. В десяти метрах дальше лежала вторая. — Не заступай за неё, — сказала Сакура, указав на ближнюю. — Что бы ни произошло. Ничего не понимающая Айко на всякий случай отступила назад. Она боялась помешать. Было адски холодно, но ладони вспотели. Айко поражалась спокойствию Сакуры, её железной выдержке. Шиноби заметили их издалека. Они были так плотно закутаны в экипировку, что невозможно было разобрать лиц. Сакура только заметила, что это мужчина и женщина. Они переглянулись, приблизились на расстояние второй печати, замерли в пятнадцати метрах. Женщина склонилась над печатью, рассмотрела её, покачала головой. Потом они оба аккуратно переступили через незримую границу. Ничего не произошло. Сакура приготовилась драться. Она сконцентрировала чакру в кулаке. Мужчина разогнался, выбросил в её сторону руку и из ладони, словно из водонапорной колонки, прыснул столп воды. К моменту, как вода достигла Сакуры, она уже превратилась в острые ледяные ножи. Сакура уклонилась. Женщина, метнувшаяся к Айко, никак не ожидала, что Сакура успеет попасть по ней кулаком. Удар пришелся в живот. Хребет хрустнул. Её отбросило далеко вперёд, протащило по земле. Айко ещё дальше отбежала назад. Она высматривала шиноби, оставшихся вдалеке, но они, пока что, стояли на месте. Ледяные лезвия сыпались теперь на Сакуру градом. Она отбивала те, что летели в неё и те, что могли зацепить Айко. Пока что это было несложно. Сложности начнутся, когда её впервые ранят. Так было, когда она увела за собой пятерых от домика на холме. Тогда, когда… Лёд чиркнул вдоль бедра. Сакура выругалась. Надо же было так быстро подставиться! — Сакура! — крикнула Айко. — Я в порядке! — Остальные тоже идут сюда! Они идут! Придётся раскалывать землю. Без силовых техник ей долго не продержаться. Но тогда есть риск разрушить барьер. — Отойди подальше! — крикнула Сакура на всякий случай. Она попытается продержаться на ловкости. Женщина с переломанных хребтом уже пыталась подняться на ноги. Её шатало вдалеке. Там же мелькали тени новых врагов. Айко с ужасом следила за их приближением. «Смерть», — шептало её застывшее сердце. — «Смерть. Смерть. Смерть». Сакура зацепила подобравшегося к ней шиноби, отшвырнула его от себя. Ледяной град прекратился, но шиноби очень быстро вскочил на ноги. Он что-то крикнул напарнице. Они ринулись одновременно в атаку. За их спинами уже стояли другие шиноби Принятия. Сакура пригнулась, навострилась, словно кошка перед прыжком. Её рука взмыла в воздух, готовая раскурочить землю. Двое шиноби ускорились. Они складывали печати для какой-то совместной техники. Сакура понимала, что скорее всего её удар нарушит их план, в чём бы тот не заключался. Чакра скапливалась, трещала. Рука тяжелела, становилась инертной. — Три, — прошептала Сакура себе под нос. — Два… Айко сама не заметила, как попятилась назад. Шиноби не глядя пересекли линию дальней печати. И вдруг нечто огромное и молниеносное материализовалось, будто бы из ниоткуда, раздался жуткий многоголосый рёв и шиноби мотнуло в воздухе из стороны в сторону, а затем сама тьма, сгустившаяся, вдруг, в одной точке поглотила их. Ничего не понимающие шиноби Принятия переглядывались. Слышались обрывки каких-то приказов. Сакура расслабила кулак. Чакра рассеялась. Один из врагов приблизился к месту, где сгинули его товарищи. Он опасливо глянул на печать, разглядывал её, но очевидно не понимал, что она означает. — Пошёл вперёд! — скомандовал ему кто-то из толпы. Он переступил черту. Сделал шаг, другой. Поверил было, что всё удалось. Потом его тело взмыло в воздух. Шиноби истошно заорал, его тело будто бы само по себе разорвалось на две части, зависло в воздухе, уже ни на что не похожее, и сгинуло во тьме. — Ч-что это такое?! — вскрикнула Айко. — Что это?! Прочитав на лице Сакуры облегчение, Айко сама немного расслабилась. Хотя и отошла, при этом, еще дальше от условленной черты. — Что это?.. — повторила Айко. Сакура ничего не пояснила. Она всматривалась в темноту, куда-то справа от них. С той стороны зашуршал кустарник и два человека вышли к ним. В свете луны стали видны их морщинистые лица. — Спасибо, — сказала Сакура. — Не примешь стариков на ночлег, дружочек? — прокряхтела Тонда, сквозь улыбку.
